Серия книг про Анжелику. Анн и Серж Голон.
Анжелика - Анжелика в Квебеке. Часть 6. Блины на сретение

Анжелика в Квебеке. Часть 6. Блины на сретение

Возможность поговорить о тайне, которая лежала у нее на сердце в течение стольких лет, и грузе, который стал еще тяжелее в последние месяцы, преобразила мадам де Кастель-Моржа.

Эта счастливая перемена и важность этой победы, приписываемые Анжелике, добавили ей всеобщего уважения и привязанности.

Анжелика не жалела о том, что она помогла женщине, менее удачливой в любви. Но вмешательство Сабины в картину, где до сих пор она видела себя наедине с Жоффреем — его, идущего ей навстречу, чтобы сделать ее своей супругой, — нарушало идеальное изображение прошлого. Сабина искала ее общества, ведь только с ней она могла поговорить о прошлом. Анжелике даже нравилось возвращаться памятью к этим прекрасным солнечным дням во дворце в Тулузе, нравилось то, что Сабина дополняла разными мелочами эти незабываемые дни, но делалось привычным: посторонняя женщина, до этого считавшаяся их врагом, говорила о Жоффрее с энтузиазмом, как о близком человеке, как будто то, что она была влюблена в него до Анжелики, давало ей какое-то право собственности. Она создавала его портрет, в котором Анжелика не всегда узнавала того, кем он ей представлялся, как будто до того, как она переехала в Тулузу, Жоффрей де Пейрак был другим человеком, которого брак «заковал в цепи». Когда Сабина произнесла эти слова, Анжелика воспротивилась.

— Эти цепи — увы!.. он носил их не слишком долго. Цепи на галерах заменили цепи брака.

— Простите меня, — прошептала жена военного коменданта. — Я говорю об этом, как о чем-то призрачном. Вы не можете понять…

— Нет, я могу вас понять. Я знаю, что это человек, которого забыть нельзя, и какой тоской может наполнить воспоминание о нем. Я считала его мертвым, и я была в течение долгих лет с ним разлучена.

— Но вы были в лучшем положении. Вы были его любовью и вы остались его любовью. А я не могла даже плакать, и я не знала, была ли я достойна хоть какой-то его мысли…

Анжелика удержалась от того, чтобы сказать ей, что действительно Жоффрей совершенно не помнил племянницу Карменситы. Но сейчас не было смысла грубо пробуждать ее от мечтаний.

Сабина продолжала утверждать, что она ни в коем случае не захочет признаться Жоффрею де Пейраку, кто она такая. Она боялась его разочарования, когда он узнает ее, так изменившуюся после стольких лет. Анжелика теперь не предлагала ей менять это разумное решение. Что бы она выиграла, узнав, что ее идол не сохранил ни малейшего воспоминания о ней? Анжелика предоставила Сабине думать, что не ей, жене графа де Пейрака, говорить с ним о прошлом, исчезнувшем за трагедиями и несправедливостями, о которых не хотелось вспоминать. Ее совесть была спокойна. Жоффрей противопоставил ее рассказам о любви, которую он внушил юной девице, ставшей мадам де Кастель-Моржа, типично мужское равнодушие, которое распространялось даже на замечательную красавицу Карменситу. Он не питал к ней злобных чувств за ее свидетельство на суде, которое подтвердило возведенные на него обвинения. «В любом случае я был бы приговорен, — говорил он, — потому что король хотел меня устранить и отнять мое имущество, и не ее вопли бесноватой решили мою судьбу. И она прекрасно справилась со своей ролью. Следует признать, что она была очень красива в своей ненависти, Карменсита».

— Мне также кажется, что вы очень плохо поступали с ней в Тулузе, когда она цеплялась за вас, не выдержав того, что потеряла вас после вашего брака. Чтобы прекратить ее крики, вы однажды вылили ей на голову целый таз воды. Я помню это.

— Возможно. Мужчина жесток, когда он не любит больше. В особенности, если он любит другую.

Этот разговор напомнил Анжелике, что она когда-то опасалась соблазна красивых женщин Аквитании. Если бы они остались жить в Тулузе, а не были разделены катастрофой, было ли бы их счастье настолько прочным, чтобы устоять против победительной красоты этих женщин с молочно-белым цветом лица, бархатными глазами с пряным ароматом брюнеток? Она тогда боялась их власти над чувственным тулузским графом. Эти беседы пробуждали в ней, в забытых уголках ее ума прошлые опасения и сожаление, что она не знала в Жоффрее де Пейраке человека, каким он был до встречи с ней, хотя она понимала, что в настоящем положении и после всего, что они пережили вместе, это было совершенно ни к чему. Она постаралась не пойти на несколько приемов, где она могла встретить Сабину де Кастель-Моржа. Она не хотела, чтобы заметили, что ее победа, так таинственно достигнутая, становилась ей тяжела. Тем более, что при каждом удобном случае ее с этим поздравляли.

— Как вы этого достигли? — не переставал спрашивать заинтригованный Виль д'Аврэй.

— Женский секрет, — отвечала насмешливо Анжелика.

Перед утренним вставанием Анжелика иногда открывала рано ставни, и перед ней открывалась заря, а небо было покрыто звездами. Холод был недвижен, звеняще чист. Молчание природы было таким глубоким, что даже был слышен далекий гул водопада, находящегося в двух лье от Квебека и называвшегося водопадом Монморанси. Потом занималась заря. Небо приобретало лиловатый оттенок, красные отсветы появлялись на горах, колокольни и крыши окрашивались в рубиновый цвет, и склоны полей блестели под лаской восходящего солнца, как драгоценный хрусталь. Леса на берегу казались ярко-синими, сливались с небом.

Но иногда все было бело и на небе, и на земле. И со стороны Бопре признаком жизни был только колеблемый ветром дым от печей. Под островерхими, как в Нормандии, крышами хозяин, окруженный своей семьей и наемными работниками, усаживался перед своим первым стаканчиком водки и большой миской молока с хлебом, поставленной на середину стола.

В течение января жизнь города была очень оживленной. Говорили, что скоро начнется Великий пост и впереди — сорок дней покаяния, поста, когда все мясные и кондитерские магазины будут закрыты.

Старались вдвойне во всем — пище, удовольствиях, развлечениях. Устраивалось много «церковных ужинов», — когда под снисходительным взглядом святого патрона собирались члены благочестивого или благотворительного общества.

Предлог выпить больше разумного. Дамы передавали друг другу свои кулинарные рецепты или рецепты напитков, которые делали рекламу их домам, и все охотно к ним приходили.

Мадемуазель Ефрозина Дельпеш, о которой все самогонщики говорили с почтением, потому что у нее были наилучшие дрожжи для приготовления алкоголя, готовила ликер из смеси четырех трав: укропа, дягиля, кориандра и сельдерея. Все делали вид, что принимают его как лекарство, а на самом деле его следовало пить перед тем, как отправиться в постель в обществе любимого человека. За эти качества ее напитка Ефрозине прощали даже то, что она была самой большой сплетницей в городе.

Читали, делали приемы, пользовались успехом красноречие, красивые проповеди, грандиозные богослужения.

Мадам Ли Кампвер дала большой бал. Все на него пошли, так как хозяйка была очень мила, когда старалась, остроумна, и все было роскошно обставлено. Только мадам ле Башуа не пустила туда своих дочерей и своих любовников. «Это порочная женщина, — говорила она, — и любовь не должна носить маску разврата».

Танцевали, играли азартно в карты и завязывали любовные интриги. Конечно, были клевета, сплетни и соперничество, но в этом обществе никого не упрекали за низкое рождение, потому что все в Канаде работали или были на королевской службе.

Мадемуазель д'Уредан начала читать «Принцессу Клевскую» — любовную историю, написанную одной из ее парижских приятельниц, мадам де ла Файетт, которая имела претензию быть писательницей.

В эти вечера к ее постели приходили, кроме мадам де Пейрак и ее дочери, маркиз де Виль д'Аврэй, интендант Карлон, де Бардане, де Шабли-Монтобаль, мадам Обур де Лоншан, ее камеристка и десятилетняя дочь, мадам де Меркувиль и ее две старших дочери, ле Башуа, который специально приходил из Нижнего города, и другие.

Вечера любезной чтицы, были очень популярны.

Мессир Кот упорно прокрадывался по следам Анжелики и Онорины, привлеченный этим таинственным домом. Тогда собачку мадемуазель д'Уредан отправляли на кухню вместе со служанкой-англичанкой. Но англичанке хотелось присутствовать при чтении, и она усаживалась в углу комнаты с руками, сложенными на коленях, как будто она собиралась слушать проповедь по Библии в молитвенном доме в Бостоне…

Собака на кухне завывала, ей тоже нравилось быть в обществе, убаюкиваемой тихим голосом своей хозяйки. Приходилось ее тоже возвращать в круг семьи. Собака и кот в конце концов примирились друг с другом.

Забавно было видеть, как мессир Кот, забравшись на верхушку балдахина, щурит глаза с проникновенным видом, когда в некоторых местах книги голос чтицы трепетал от волнения, а собака с мечтательным видом лежала у ног англичанки — и они обе иногда глубоко вздыхали Все спрашивали себя, что пленница из Новой Англии могла понимать в любовных интригах и витиеватых речах этих герцогов и принцесс Франции, которые не переставали задавать вопросы, стонать, плакать и умирать и проходили как тени в своих великолепных нарядах по апартаментам Лувра на берегу Сены и замков на Луаре, где был Двор одного из последних королей из рода Валуа, Генриха II.

Беранжер-Эме де ла Водьер с самого начала усердно посещала вечера чтения у мадемуазель д'Уредан. Надеялась ли она встретить там де Пейрака? Иметь возможность как бы случайно встретить его там? Думала ли она, что когда-нибудь Анжелика пригласит ее к себе, и она сможет войти в этот дом, порхать там, наблюдая за всем — и все это с какой целью? Общество не знало, что и думать об этом. Некоторые утверждали, что она — ребенок, не отдающий себе отчета в своих действиях, другие — что она очень хитра.

Анжелике было неприятно думать, что за ее спиной многие кумушки шептались, что на ее месте они бы поопасались.

Присутствие этой женщины портило ей эти приятные вечера, когда продолжался рассказ о роковой любви мадам де Клев к герцогу де Немуру. При описании смерти мадам де Шартр, матери мадам де Клев, Беранжер разрыдалась.

— О, как я тоскую по моей матери! — простонала она. — Это изгнание продолжается слишком долго… Больше девяти месяцев без писем, я не знаю, что с ней, и не могу ей доверить свои огорчения.

— Делайте как я, — пишите, — посоветовала ей Клео.

— Нет, нет! Какой смысл писать призраку? Может быть, и она уже умерла! О, я не могу это вынести! Я хочу увидеть мою мать, ах, ах.

Слезы полились потоком и перешли в рыдания. Ее окружили, пытались успокоить. Мадам де Меллуаз уговаривала Анжелику отвести Беранжер в свой дом напротив и дать ей что-нибудь выпить.

Анжелика не стала разыгрывать сестру милосердия. Она сделала вид, что не понимает. Слезы Беранжер ее не растрогали. Эта женщина пользовалась каждым случаем, чтобы разыграть комедию. «Лучше всего мадам де ла Водьер утешит ее красивый и очаровательный муж, — объявила она, упирая на слово „очаровательный“. Ее надо проводить в Нижний город, где их дом».

— Я провожу ее, — решил Виль д'Аврэй.

Гости мадемуазель д'Уредан после того, как Беранжер ушла, согбенная под тяжестью своей печали, а маркиз нежно ее поддерживал, решили, что он будет значительно более действенным утешителем, чем ее муж.

В начале года, кроме непрерывных визитов, которые все наносили друг другу, в замке Монтиньи задавали балы, музицировали, давали театральные представления с последующим ужином.

Сохранялась парижская привычка выходить вечером на улицу в маске. Поскольку маски были из шелка или бархата, это имело то преимущество, что предохраняло лицо от частых сильных холодов Несмотря на празднества, много работали. Два английских пленных ежедневно приходили из становища гуронов к мадам де Меркувиль обучать ее, как окрашивать шелк и лен. Но вдова-индианка, которая была хозяйкой и любовницей одного из них — на что она имела полное право, ибо он заменял ей слугу, сына и мужа, погибших в бою, стала опасаться этих визитов, на которые она согласилась по просьбе интенданта и губернатора.

Она явилась сама, торжественно, чтобы посмотреть, как выглядит мадам де Меркувиль, и, найдя ее привлекательной, устроила целую историю. Она очень держалась за своего Джона, эта вдова! Ей нравился этот пуританский земледелец из Массачусетса, он упорно работал и не избегал любовных утех. Хотя и менее предприимчивый в этом отношении, чем французы, он все же проявлял, как и все европейцы, интерес к этому, что нравилось индейским женщинам, в то время как их воины слишком часто берегли свои силы для того, чтобы быстрее бегать, лучше сражаться, более мужественно выносить пытку, если им придется попасть в руки врагов.

Она поспешно увела назад своего английского пленника в Лоретту, и мадам де Меркувиль пришлось удовольствоваться другим, молодым рыжим парнем, почти превратившимся в индейца, но который помнил то, чему учил его отец, ремесленник из Салага.

Интендант Карлон мобилизовывал людей, чтобы отнести ткацкие станки в различные дома, где женщины должны были начать работать. Это были тяжелые, легко ломающиеся, громоздкие приспособления, но колония должна была сама себя снабжать. Очень важно иметь холсты, материи. Ввозить их стоило очень дорого. И, кроме того, женщины не должны были оставаться без работы.

Хотя Анжелика очень любила свой Верхний город, его салоны, церкви, монастыри, тем не менее она ежедневно спускалась в Нижний город, в «Корабль Франции», туда, где воспоминания не были такими утонченными, как о дворце «Веселого познания», но принадлежали только ей.

Было замечено следующее. Молодой Кантор де Пейрак, этот серьезный юноша, красивый как ангел, но выражение лица которого напоминало иногда Анжелике несколько мрачные лица молодых людей Сансе де Монтелу, ее братьев: Жоселина, Гонтрана и Дениса, смеялся и весело разговаривал только с мадам Гонфарель, хозяйкой «Корабля Франции».

Однажды, когда он пришел в гостиницу с несколькими друзьями и офицерами из рекрутов де Пейрака, любезная хозяйка, слегка пьяная, сказала ему:

— Привет, малыш. Вы меня не знаете, а я вас знаю и очень давно. Я почти что кормила вас грудью.

Кантор расхохотался. Он встал со скамьи с восхищенным видом и, обняв ее, расцеловал в обе щеки.

— Он меня узнал! — сообщила взволнованная Полька Анжелике, когда ее увидела. — Думай, что хочешь! Он меня узнал! Он вспомнил меня, как я бежала до Шарантона, чтобы отнять его у цыган. Ты знаешь, малыши смотрят и ничего не говорят. Но они помнят.

В самом деле, Кантор часто возвращался в «Корабль Франции» и всегда был весел и любезен с Жаниной Гонфарель. Эта веселость, ему несвойственная, преображала его, придавала блеск его зеленым глазам, сообщала ему такую живую красоту его матери.

— А я бы много дала за этого красивого малыша! — признавалась Полька Анжелике, находясь под влиянием вина.

— Знаешь что, я чувствую такую кровосмесительную любовь кормилицы…

— Но ты никогда не была его кормилицей! — протестовала Анжелика. — Никто не выкармливал Кантора. Даже я. Он был вскормлен из соски.

Теперь Флоримону и Кантору де Пейракам было — одному девятнадцать, а другому семнадцать лет. Они были поселенцами Канады, красивые, сильные, здоровые и, по-видимому, счастливые, хотя и прошли столько, по слухам, «случайностей».

Внимание, которое члены семьи де Пейрак оказывали гостинице «Корабль Франции», привлекло туда цвет дворянства и богатой буржуазии.

Там видели даже интенданта Карлона. Никола де Бардань был завсегдатаем.

Посланец короля приобрел много друзей благодаря своим светским и вежливым манерам и способности порядочно выпить в компании, что говорило о его здоровом стремлении ценить жизненные удовольствия. Офицеры его отряда и даже его управляющий, его секретарь и первый камердинер происходили из хороших буржуазных семей или из мелкого дворянства.

Их любили в «Корабле Франции».

Напротив, появление герцога де ла Ферте и его спутников охлаждало всеобщее веселье. Они приобрели много врагов из-за своей «надменности»; они обращались с канадцами как с «деревенщиной» и «бродягами».

Полька каждый раз говорила, что она как-нибудь даст им понять, чтобы они у нее не показывались, но не делала этого, потому что у них были туго набитые кошельки.

Для Никола де Барданя было испытанием встречаться с герцогом де ла Ферте, когда при этом присутствовала Анжелика.

— Итак, он был вашим любовником. Может быть, и теперь также? — сказал он ей однажды.

— Сударь, вы оскорбляете меня и задеваете честь моего мужа, находящегося в этом городе. Я совершенно не вспоминаю о де ла Ферте и не скрою, что его присутствие мне неприятно, но с этим ничего нельзя поделать!

— Итак, вы признаетесь, — сказал Бардане, побледнев, — значит, это правда. Он был вашим любовником?

— Но поскольку вы себя в этом убедили, к чему отрицать, — сказала Анжелика с раздражением. — Признайте раз и навсегда, что у меня было прошлое, и не устраивайте из этого трагедии, лишенной всякого смысла в теперешних условиях. Теперь не может быть ничего общего между этим дворянином и мной.

— Мне кажется, что он очень к этому расположен.

— Но в подобных случаях главное значение имеет мое мнение, вы должны это понимать, вы достаточно меня знаете.

— Увы, я считал, что знаю вас. Но неожиданные стороны вашего характера заставили меня усомниться в этом. В Ла Рошели кто был вашим любовником?

— Вы!

Эти беседы, которые Бардане вел в драматических тонах, а Анжелика делала вид, что это ничего не значит, стали какой-то игрой. Споры велись на все те же темы.

Страсть де Барданя окружила ее неким чувственным стремлением. Оно было сдержанным, но постоянно выражалось взглядами и вздохами, намеками услужить, ласковыми жестами. Это создавало вокруг нее атмосферу, которая ей нравилась, способствовала тому, что она оставалась веселой и терпимой по отношению к своему воздыхателю. Его постоянное желание ее не возбуждало в ней такого раздражения, как объяснения де Вивонна, наполовину дерзкие, наполовину льстивые. Де Вивонн, когда был пьян, казалось, считал само собой разумеющимся, что если они были некогда любовниками, то она и теперь должна дарить ему свои милости.

Бардане отпустил себе усы и носил их, как у короля, тонкой линией над верхней губой.

Сначала, когда он встречал ее в «Корабле Франции», он упрекал ее в том, что она посещает малопочтенные заведения. Она возразила, что не ему читать ей мораль, так как она узнала, что, возможно, чтобы найти утешения от печали своей неизлечимой любви, он организовал, благодаря укромному положению своего дома, веселые сборища, куда он приглашал своих приятелей по играм и попойкам с сопровождением женщин с хорошим характером и не слишком набожных.

Никола де Бардане обеспокоился:

— Мои приглашенные не слишком шумят? Не мешают ли они вам спать и не нарушают ли покой вашей улицы?

— Ни в малейшей степени.

Положение специального посланника короля давало возможность де Барданю держаться вне светского и религиозного кругов, его считали далеким от жизни страны, и поэтому никому не было дела до его хорошего или плохого поведения.

Многие завидовали его свободе.

Анжелика знала, что в Тадуссаке он написал королю письмо, которое увез командир «Мирабеллы».

Она хотела выяснить один вопрос: Никола де Бардане сообщил ли о ней королю? Король действительно поручил ему узнать, не была ли женщина, сопровождавшая графа де Пейрака, той, которую разыскивала вся полиция — бунтовщица из Пуату?

Однажды днем, находясь с ним в «Корабле Франции», она рискнула.

— Мой дорогой Никола, у нас не было времени увидеться после Большого Совета, на котором я имела честь присутствовать. У меня осталось впечатление, что мы должны вас поблагодарить за благоприятный о нас отзыв, который вы послали королю.

Никола де Бардане, не подозревая ничего и довольный тем, что он доставил Анжелике удовольствие своим выступлением на Большом Совете, торжественно изложил ей содержание послания, которое он написал королю в Тадуссаке и послал с командиром «Мирабеллы» — последним кораблем, покинувшим Канаду и направлявшимся во Францию.

— На Его Величество, наверно, произвела впечатление та быстрота, с которой я мог дать ответ на различные вопросы, касающиеся моей миссии. Должен признать, что это произошло благодаря вам, дорогой друг, потому что, благодаря нашей встрече, я сразу же по прибытии в Канаду узнал все, что мне нужно было узнать о том, кто, увы, стал вашим супругом.

Я не скрыл от короля, — даже если вы будете за это на меня в претензии, — что тот, кто называл себя обладателем земель Мэн и занимал незаконно некоторые территории и берета французской Акадии, был тот самый Рескатор, пират-авантюрист, который некогда сражался с его галерами в Средиземном море. Зато, — подчеркнул он, понимая, как его слова были неприятны Анжелике,

— зато я уверил его, что вы не та мятежная женщина, которую прозвали «бунтовщицей из Пуату» и которую он повелел обязательно разыскать.

Я мог утверждать, что спутница пирата не имеет ничего общего с этой презренной женщиной. У меня ведь была возможность знать это, — добавил он с легкой улыбкой сообщника, — ведь я вас знал, и вы были для меня старым другом из Ла Рошели. Но это я ему не сообщил. Это — личное дело. Я удовлетворился сообщением, что знаю это из достоверных источников, и он может полагаться на мои утверждения.

Анжелика, слушая его, несколько раз открывала рот с намерением его прервать. Но она не решилась на это, выпила воды, чтобы собраться с мыслями. Зачем разъяснять его ошибку? Слава Богу, он не знал, что она — бунтовщица из Пуату, что было, в общем, естественно. Но она опять оказывалась перед выбором: оставить его в заблуждении или посвятить его во все и поднять запутанные проблемы, которые могли только увеличить путаницу и вызвать бесплодные бессмысленные противоречия, драматизировать ситуацию.

Это письмо королю ушло в ноябре, и просто не было возможности вернуть его и исправить до таяния льдов и возвращения кораблей. Возможно, Людовик XIV вскоре узнает, что интуиция его не обманула, через Дегре, который, вероятно, получил ее письмо, отправленное также из Тадуссака с «Мирабеллой». Написав ему, она хотела дать в руки полицейскому оружие, которое он использует наилучшим образом.

Она хорошо представляла себе его в Версале, почтительно склонившегося и докладывающего безразличным голосом:

«Государь, дело сделано. Мы напали на след мадам дю Плесси-Бельер. Она в Канаде».

Чтобы оправдаться перед собой в том, что она хранила молчание, которое в один прекрасный день окажется причиной неприятностей для преданного друга, Анжелика очень мило улыбнулась де Барданю. Улыбка Анжелики, даже безразличная, обладала даром радовать тех, кому она предназначалась. Когда же она стремилась вложить в улыбку нечто, то собеседнику было трудно не испытывать чувство эйфории, которое могло продолжаться несколько часов, а то и весь день и более, и могло сопровождаться самыми безумными снами.

Бардане был беззащитен перед этим даром. Ничто не казалось ему более чудесным, более опьяняющим, чем это женское лицо, его гармоническая и трогательная красота, возникавшее перед ним как сон, окруженное светлым нимбом от масляных ламп лицо, еле видимое через туманную дымку в этой чересчур натопленной комнате.

В этой гостинице, расположенной на берегу реки, ледяное молчание реки Святого Лаврентия было еще более ощутимо, чем в Верхнем городе.

В нескольких шагах снаружи низкий берег, закованный во льды, сливался со снежной равниной, тонущей в темноте. Это давящее молчание и свирепое воздействие холода, сковавшее воды, землю и скалу, создавало впечатление более сильного одиночества, чем в любом другом месте в мире.

При мысли, что здесь перед ним мечта его жизни, встреченная в Ла Рошели, волна счастья нахлынула на графа де Барданя. Он протянул через стол руку и положил ее на руку Анжелики. Эта рука рядом с его рукой показалась ему такой маленькой и такой хрупкой. Он подумал, что никогда не замечал красоты пальчиков Анжелики, и это его испугало. Значит, он ее совершенно не знал, хотя не переставал ее с жадностью рассматривать? Сколько ему еще предстояло открыть в ней, — ее ножки, ее колени, грудь, ее таинственный, влекущий пол.

Он задрожал от волнения.

Он прошептал: «Я счастлив».

Герцог де Вивонн был недоволен ухаживанием Барданя. Он редко видел Анжелику.

Он пил. Он скучал. С горечью он размышлял, что общества де Пейраков все искали, в то время, как его бойкотировали — его, блестящего придворного, всегда имевшего успех в свете. У него было несколько интрижек с женами чиновников, считавшими, что, ведя несколько легкомысленное существование, они убедят людей, что жили при дворе.

Он говорил себе, что ему никогда не удастся ее получить. Он видел ее, она была здесь и никогда не казалась ему такой недоступной.

Она была недоступна, ибо она думала о других вещах, и это доводило его до безумия. Потому что было непонятно, кем она была, было непонятно, как ее удержать, как ее соблазнить. Это была ненавистная тайна.

И король, как простой поселянин, разбил об нее свое сердце.

Он подчеркивал перед Сент-Эдмом и Бессаром любую мелочь, которая напоминала об этом.

— Вы заметили поведение короля, когда он прогуливается в своих садах? Он иногда останавливается наверху бассейна Латони. И моя сестра приходит в ярость, потому что она знает, что он думает о ней.

Вивонн прерывал свою речь, видя мрачные лица своих компаньонов. Он отворачивался, озлобленный. Это было — как метать бисер перед свиньями, разговаривать с этими постными физиономиями!

Они же обменивались понимающими взглядами. У них было еще время, но надо было следить уже сейчас, чтобы мадам де Монтеспан не получила такую опасную соперницу.

Было бы катастрофой, если бы ей удалось вернуться ко двору или даже во Францию. Нельзя, чтобы у нее появилась возможность встретиться с этим Дегре, беззаветно преданным де ла Рейни, начальнику полиции королевства. Они обсуждали де ла Рейни. Честный человек, очень ловкий, который меняет всю систему. Он осветил все улицы, разогнал «двор чудес», запер бедняков. Король хочет, чтобы преступления были наказуемы. Париж и Версаль станут очень скучными.

Говоря с Мартеном д'Аржантейлем, они подстрекали его, напоминая, что мадам де Пейрак была любовницей полицейского Франсуа Дегре, который так подло предал мадам де Бринвильер и привел ее на эшафот, так что в затуманенном мозгу чемпиона игры в мяч возникло представление, что она выдала маркизу и явилась причиной их теперешних неприятностей, из-за которых де Вивонн был вынужден скрыться. Это, несколькими месяцами ранее, могло быть и правдой.

С даром предвидения, которым обладают существа, находящиеся на грани безумия, Мартен д'Аржантейль говорил, что он чувствует тень полицейского за спиной Анжелики. Если бы она об этом узнала, это произвело бы на нее впечатление, ибо она часто думала о Дегре. Как он использует сведения, которые она ему дала. Будет ли он говорить в их пользу?

Граф Сент-Эдм, несмотря на свои магические силы, понял то, что он не может произнести имени мадам де Пейрак, а д'Аржантеяль, будучи в плохом настроении, вспоминал, что «Красный Плут» видел его на борту одной из лодок в «веренице охотничьих лодок», и это не предвещало ничего хорошего.

Красные перчатки Мартена д'Аржантвйля и его руки, которые он с хвастливым удовлетворением сжимал и разжимал, показывая игру мускулов, также внушали подозрения.

В Нижнем городе нашли подростка-девочку двенадцати лет, изнасилованную и задушенную, и в этом произвольно стали обвинять «человека в красных перчатках». Девочка была из семьи бедняков и нищих, которые населяли квартал «под фортом», безвестных иммигрантов, неудачливых и ленивых. Были подозрения, что ее мать была женщиной легкого поведения, посещала тайные кабинеты «Корабля Франции». Слухи о причастности Мартена д'Аржантейля распространялись только втайне.

Мартен д'Аржантейль с несколькими молодыми людьми устроил площадку для игры в мяч на старом складе в Нижнем городе. Туда ходили как на спектакль, это было необыкновенное зрелище, когда он играл в своих красных перчатках, его мускулистые руки хватали кожаный мяч, летящий как снаряд, и он тут же кидал его движением кисти обратно с необычайной силой.

— Я не хотела бы, чтобы вы кидали в меня камни, — сказала мадам де Башуа, дрожа.

— Вам нечего бояться, дорогая мадам, — довольно глупо ответил он со смесью льстивости и грубости, — вы же не неверная жена.

Одна мадам ле Башуа долго смеялась этому ответу, который он считал любезным.

Его сочли идиотом и неуклюжим. Он ничего не знал об этом.

***

Однажды утром юнга с «Голдсборо» прибежал из поместья Монтиньи и известил мадам де Пейрак, что у Аристида Бомаршана начались страшные боли в животе, и его срочно отправили в монастырскую больницу.

Анжелика, накинув на плечи только свой плащ и надев ботинки, немедленно побежала в монастырскую больницу. Она пришла туда в первый раз, хотя часто видела из своих окон это большое высокое здание.

Анжелику привели в мужскую палату; не найдя там своего Аристида, она уже стала опасаться, не умер ли он, но потом обнаружила его в палате для «знатных особ». Его положили туда, так как, прибыв в больницу, он объявил о своих тесных связях с семейством де Пейрак. Значит, он не был в безнадежном состоянии, когда его доставили.

Постели в этом зале отгораживались зелеными занавесками и были застелены белыми простынями. На фоне белого белья выделялась голова тщедушного пирата со спутанными жирными волосами. Его кормила бульоном с ложечки, сидя у его изголовья, маленькая хорошенькая сестра.

— Он отравился, — сообщила ей маленькая монахиня. Закончив кормить его бульоном, она поднялась и уступила свое место Анжелике. Ее звали, представилась она, мать Франсуаза Марио де Шарль Борроме.

Монахинь в Канаде часто называли по фамилии с последующим именем отца.

После сурового допроса Аристид признался Анжелике во всем. Он отравился «лесным эликсиром», рецепт которого ему дали Элуа Маколле и Никола Эртебиз. Он хотел изготовить «хорошее питье», чтобы торговать с индейцами. Достаточно прибавить несколько капель в разбавленную водой водку, как она превращалась в алкогольный напиток, который мог заставить прыгать до небес всех вождей и воинов, начиная с севера и кончая южным Иллинойсом. По этому рецепту Аристид изготовил эликсир чернее, чем чернила, и когда его процеживали через солому, можно было только удивляться, что она не загорелась, казалось, что это капал живой огонь. Но мадам де Пейрак хорошо помнила, что рекомендовал Эртебиз. Она присутствовала, когда он сказал: «Эту смесь можно добавлять по две капли на пинту, а три могут быть уже смертельной дозой». Но он, Аристид Бомаршан, по прозвищу «дырявое пузо», старый береговой брат-пират, любил торговать качественным товаром и прибавил четыре капли. Попробовав эту смесь, он почувствовал, что в его бедных кишках образовались сплошные дыры. Он упал, катаясь и корчась от боли, и тогда его отвезли в больницу.

Когда Анжелика с трудом вспомнила, что было в этом рецепте — смола, древесный уголь, пепел, — то поняла, что полученный эликсир может быть так же опасен, как каустическая сода или скипидар, поэтому он и был назван «лесная стирка».

— Вы совсем неблагоразумны, Аристид Бомаршан, — рассердилась она. — Из-за вас мне нет покоя.

— Вы видите, Господь вас покарал, Бомаршан, — добавила мать Сент Шарль Борроме, грозя ему пальчиком. Отравленный уже быстро поправлялся.

— Он живуч, как кошка, — сказала Анжелика. Монахини спросили, в каких обстоятельствах и каким оружием была нанесена ему ужасная рана, которую когда-то вылечила Анжелика.

Анжелика и пациент обменялись взглядами.

— Тогда его тоже покарал Господь, — сказала она. Аристид был в восторге от больничного ухода и примирился с Квебеком. На пиратских кораблях так не обхаживали больных и лекари больше походили на мясников, чем на монахинь с пальчиками фей.

При следующем визите Анжелика обнаружила, что он уже ходит и находится в сильном волнении.

— Я надеюсь, что это получится, — доверительно сказал он, — монахини хорошо ко мне относятся и хотят взять меня, как подручного, для тяжелых работ.

— Каких тяжелых работ? Вы такой тщедушный тип, и я не представляю, как вы можете поднять даже полено?

— Не бойтесь! Я сумею быть полезным… и потом, пойдемте, я кое-что вам покажу.

Тощий, слабый, закрывающий живот руками, чтобы не задеть его чем-нибудь, он увлек ее внутрь монастыря, который он, видимо, уже изучил, до дверей аптекарской.

От порога он попросил ее посмотреть на соблазнительное зрелище, которое представляло собрание многочисленных колб и реторт и медных перегонных аппаратов.

— Они прекрасно разбираются в алхимии, эти монашенки! Они умеют даже приготовлять «живую воду».

В этой комнате он считал себя на передовой линии своей битвы. Он мог даже мечтать когда-нибудь работать в ней. Все устраивалось к лучшему. Жюльена будет помогать монахиням ухаживать за больными. Она была предана делу, сильная, и при взгляде на нее даже умирающим хотелось выздороветь. В распоряжение этой пары будет предоставлено небольшое жилище недалеко от места, где семьи заболевших индейцев строили свое жилье из шкур. Около больницы всегда было много вигвамов. Аристиду будет поручено наблюдать за этим лагерем и за поведением индейцев, часто ссорившихся, вороватых и причиняющих беспокойство окружающим.

— Правда, это лучше, чем бордель Гонфарель?

На следующий день он с торжеством показал Анжелике свое имя в списке обслуживающего персонала больницы. Напротив него было написано по-латыни «подручный», чем он очень гордился Квебек оставался городом фантастических и парадоксальных решений возникающих вопросов. Мать Мария из монастыря Рождества с радостью показывала свою мастерскую искусственных цветов, которая возникла из-за необходимости добавить какие-то доходы обители. Ей всегда не хватало денег для помощи бедным. Кроме того, первое время ими привлекали дикарей, которые радовались этим букетикам, напоминавшим их собственные украшения из железа и цветного волоса лосей.

Но можно было догадаться, что тайным мотивом начала этого ремесла, привезенного из Франции, было то, что монахини были лишены радости украшать свою часовню живыми цветами — ведь зима здесь длилась восемь месяцев из двенадцати.

То, что они не могли выразить свое поклонение, почитание и хвалу Богу, украшая цветами его святилище, было для них тяжким лишением.

В это столетие контрреформации существовала мания украшения алтарей. Ничто не было слишком красивым, богатым и пышным для культа Всевышнего.

Когда они уступили часть своей территории одному из соседей, то поставили в контракте следующее условие: «он будет поставлять монахиням больницы города Квебека ежегодно букет цветов в их часовню в праздники Рождества Богородицы и в день Святого Реми, первого октября».

Кроме этих двух ежегодных букетов естественных цветов, всюду были букеты искусственных, созданных их руками настолько искусно, что их даже посылали во Францию.

Везде: в домах, в часовнях, у подножий статуй, — монахини ставили маленькие медные вазы с лепестками сушеных роз, гвоздик, других цветов, которые, казалось, сохраняли свой запах. Ароматы, самое невинное из посвящений, посланных Богом своим созданиям, делали благочестие более усердным, а мольбы более горячими.

***

Анжелика уселась в маленькой комнате, превращенной в лабораторию. Сегодня она разбирала свои травы.

Из погреба были слышны глухие равномерные удары. Это Сюзанна взбивала овечье масло. Уже некоторое время Анжелике приходилось изготавливать новую порцию своих лекарств, которые, как говорили, творили чудеса. Из этого овечьего масла, смешанного со смолистым бальзамом и вытяжкой из трав, она сделает несколько горшочков мази по рецепту колдуньи Мелузины. Эта мазь успокаивала боли в мускулах, нервах и костях. В городе все у нее просили эту мазь.

Не по собственной воле, и упрекая себя за это, Анжелика стала лечить окружающих. Она считала, что совершает неосторожность.

Все началось с мадам Кампвер. Анжелика всегда старалась не принимать ее приглашения. Она была слишком уверена, что встретит в ее салоне кого-нибудь нежелательного — например, герцога де ла Ферте. Но однажды лакей, принес ей записочку от этой дамы. Она умоляла прийти к ней как можно скорее. Тон записки был необычен. Анжелике пришлось, по крайней мере, справиться, в чем дело.

Мадам де Кампвер приняла ее без своей обычной насмешливой и высокомерной манеры знатной дамы, привыкшей плутовать за карточными столами короля.

Она была в халате и не нанесла еще на свое лицо белила и румяна, с помощью которых делала маску цветущего здоровья, если не молодости. Она была теперь только старой, растерявшейся женщиной. Она схватила Анжелику в объятия и вскричала:

— Я знала, по крайней мере, вы не откажете мне в этом!

Она подвела ее к утепленной корзинке, в которой умирала маленькая обезьянка. Доктор Рагно отказался прийти, в негодовании, что прибегают к его науке по поводу животного

— Я подумала о вас, дорогая графиня. Ни у кого в этой стране нет жалости. Не будьте скрытной. За два года моего пребывания в Канаде я много слышала о ваших познаниях в медицине, вас даже считали колдуньей.

— Но именно поэтому, мадам, я не хочу проявлять свои познания в медицине. Меня даже обвиняли в том, что я могу сглазить.

— Но это же все забыто, — воскликнула мадам де Кампвер. — Иезуит далеко, вам нечего бояться его недоверия, ревности и нетерпимости. Прошу вас. Вы — единственный человек, с которым можно иметь дело в этом несчастном месте, где я умираю от скуки и холода. Не разочаровывайте меня!

Эти мольбы не заставили бы Анжелику приняться за лечение, если бы ее не взволновали большие, горящие глаза обезьянки. Когда она подняла ее, почти невесомую, как сухой корешок, обезьянка обняла ее за шею своими длинными, тощими, черными лапками и дрожа прижалась к ней. Это напомнило Анжелике обезьянку Пикколо со «Двора Чудес», которая прибежала звать ее на помощь в тот вечер, когда компания знати убила мэтра Бурьюса, хозяина харчевни «Красная Маска».

У маленького зверька было свистящее дыхание. Он горел в лихорадке.

— В самом деле, для него слишком холодно в этой стране, — сказала Анжелика. — Привезти сюда его было легкомысленно.

— Я столько оставила в своей жизни, когда уезжала в это изгнание, — вскричала мадам де Кампвер и стала плакать, — мне остался только мой маленький компаньон.

Несмотря на жаркий огонь, который мадам де Кампвер поддерживала в своем доме, казалось, что попытка вырвать у смерти бедное животное обречена на неудачу.

Однако она ее вылечила. После того как она справилась с воспалением, которое не давало обезьянке дышать, она долго откармливала ее тресковым жиром, которого она много привезла с восточного берега. Бретонские моряки продавали и расхваливали его как средство от зимней простуды. У него был неприятный запах, но результаты — удивительные, так что мадам де Кампвер даже запах находила прекрасным.

Начиная с этого времени, Анжелику все время звали в безнадежных случаях, иногда раньше, чем священника, из-за чего духовные лица хмурили брови.

Как могла она отказать, когда к ней прибежала серая от тревоги антильская кормилица Перрина и Анжелика узнала, что маленькая Эрмелина, ею чудом исцеленная, увязла в сугробе мягкого снега, когда убежала из дома.

Надо сказать, что ангелы-хранители сделали все, что могли. С этим нельзя не согласиться, ибо именно их умению сделать стрелу из самого гнилого дерева, когда им нужно выполнить свою миссию, можно приписать то, что прохожий, мертвецки пьяный, свалился именно в этот сугроб и, несмотря на туман, который затмевал его зрение, увидел маленький белый башмачок, торчащий из неподвижного сугроба свежевыпавшего снега. В результате он протрезвел и кинулся на помощь ребенку. Она еще дышала. Ее привели в чувство. Но, несмотря на принятые меры, ребенок заболел. Было ясно, что на этот раз ангелы-хранители не могли помочь. Только мадам де Пейрак могла еще спасти хрупкую девочку. Только она могла отогнать страшную тень, бродившую рядом с этой веселой, смеющейся птичкой, маленькой девочкой, так любившей сласти. Негритянка стонала, умоляла, ломая руки.

Анжелика последовала за ней в большой дом де Меркувилей.

Она сидела возле кроватки, держа ее маленькую ручку в своей руке, напротив нее негритянка бормотала какие-то непонятные африканские заклинания, и в двух шагах на своем насесте молчаливый попугай, переступая с лапки на лапку, таращил глаза, растерянные, как у отца у постели своей жены-роженицы. Анжелика боролась несколько дней.

Она вновь нашла свое место, которое было ей предназначено. Это началось еще в детстве, когда крестьяне со своего убогого ложа умоляли, чтобы прислали ее, маленькую фею из замка.

Она любила находиться там, любила чувствовать, как благодать, исходящая от нее, приносила помощь, разглаживала лица, искаженные страданием, ее радовало облегчение, которое она читала в глазах ребенка или взрослого.

К маленькой девочке вернулась ее улыбка, ее любовь к сладкому. Она значительно меньше любила рыбий жир, чем сладкие ментоловые пастилки, но одно помогало перенести другое.

***

Полька была связана с женщиной Орлеанского острова, которая занималась магией. Эта колдунья научила ее читать книгу Большого и Малого Альберта. Она также была целительницей. Однажды, в феврале, в послеполуденное время Полька призвала Анжелику в Нижний город.

— Она придет, — сообщила она Анжелике, — и она хочет тебя видеть. Она очень редко решается выехать «на континент». Значит, ей действительно любопытно встретиться с тобой.

— Она останется у тебя ночевать?

— Нет. Она никогда не остается на ночь.

— Почему?

— Она боится.

Колдунья выехала по отмеченной вехами дороге по заливу Святого Лаврентия. Она была видна издали в вихре снежной пыли, дыхание коней окружало ее экипаж нимбом морозного тумана. Чем ближе она приближалась, тем явственнее слышался ее крик «Й-йе и-и» и хлопание ее кнута, подгонявшего бегущих галопом коней.

В этот день все было синим и белым, как будто вычеканенным холодом. Каждый звук многократно повторялся эхом.

Толпа на площади, переходившая из одной лавки в другую, незаметно приблизилась к берегу.

Когда сани появились среди вмерзших в лед барж и кораблей, люди отодвинулись и две лошади, запряженные цугом, вскочили на берег. Они проехали очень быстро, стуча копытами, до гостиницы «Корабль Франции», на пороге которой стояли Анжелика и Полька.

В последний раз хлопнул, как ружейный салют, длинный кнут. Несколько мужчин и молодых людей кинулись к коням, которые храпели с выпученными глазами, все в испарине. Их успокоили, набросили на них попоны.

Высокая женщина, стоявшая на передке саней, бросила вожжи парню и соскочила на землю.

Она пошла к гостинице крупным мужским шагом, по-прежнему с кнутом в руке, и стала снимать с себя меховые одежды.

— Поди сюда, — сказала Полька. — Мы сядем в уголке галереи, так что ты сможешь видеть твой остров, а на другой стороне площадь, где будет проезжать конная стража.

Три женщины прошли через большой зал между столами выпивающих и играющих в карты людей, которые замолчали, но никто из них не поднял взгляда на колдунью.

В уединенном углу, где они устроились, женщина окончила снимать с себя меха.

Она сняла шапку и пригладила короткие и совсем седые волосы своими тонкими, длинными пальцами.

Анжелика ожидала увидеть колдунью горбатую, грубую, грязную и беззубую, подобную Мелузине из лесов ее детства.

Женщина, которую она видела перед собой, была, конечно, пожилой, но прямой, высокой, с прекрасными зубами. На ее пергаментной коже было совсем мало морщин. У нее были необыкновенные голубые глаза — очень светлые и смеющиеся, и она была одета очень удобно и красиво. Ее вторая юбка из коричневого шерстяного драпа, обшитая черным шнуром, была приподнята над местными сапожками, полукавалерийскими, полуиндейскимн, подбитыми мехом, украшенными индейскими узорами. Они были сшиты из тонкой кожи. Она напомнила Анжелике мистрис Вильяме, старую даму из Новой Англии, убитую стрелой абенака на глазах Анжелики, которая позволила себе роскошь кружевных головных уборов.

Роскошью колдуньи с Орлеанского острова были ее одежда, ее сапоги, ее кнут. Прическа меньше ее заботила, но этот ореол белых всклокоченных волос ей очень шел. Она представилась без предисловий.

— Я — Гильомета де Монсарра-Беар, владетельница поместья де Ла Живопдери на Орлеанском острове.

Она опиралась обеими локтями на стол, и Полька поторопилась поставить перед ней рюмку и графинчик водки.

— Ну, и что происходит в этом городе обманщиков? — спросила Гильомета. Она вынула из-за пояса трубку и стала набивать ее табаком.

Она рассматривала Анжелику, которая сидела напротив нее. В ее глазах был огонек благосклонности и интереса. После нескольких затяжек она молча положила на, стол открытую ладонь и жестом подбородка показала Анжелике, чтобы она дала ей свою правую руку. Она хотела прочесть судьбу Анжелики по линиям ее руки. Анжелика подала руку.

Гильомета наклонилась, но на лице ее выразилось недовольство. Она отложила свою трубку, вынула из кармана очки и надела их, чтобы рассмотреть поближе предложенную руку.

— Но это совсем не то! — воскликнула она. — Это не удастся!

— Что именно?

— То, чего ты желаешь.

— Но что ты знаешь о том, чего я желаю? — вскричала Анжелика. Знала ли это она сама?

— Во всяком случае, это не удастся, — повторила колдунья с разочарованным видом.

— Какая разница, раз ты не знаешь, о чем идет речь.

Анжелика спрашивала себя, не было ли это тем, чего она тайно желала — возможностью вернуться во Францию, вновь увидеть Версаль, и сердце ее сжалось.

В глубине души она понимала, что хотела сказать Гильомета. Это ее и разочаровывало и успокаивало одновременно, как будто колдунья своими длинными, аристократическими пальцами коснулась в ней такого, в чем она сама себе не признавалась.

«То, что мне нужно, удастся», — думала она, чтобы защититься от чувства разочарования. «Ну, может быть, не удастся то, что другие воображают, чего я ожидаю». Лучше было не знать… или наоборот… лучше знать, чтобы не убаюкивать себя иллюзиями.

Рука Польки обняла плечи своей подруги по «Двору Чудес».

— Почему ты предсказываешь ей плохое, Гильомета? — упрекнула она колдунью.

— Это — не плохое предсказание, — возразила Гильомета де Монсарра. Но она, видимо, недоумевала.

— И все же ты будешь торжествовать! — сказала она внезапно.

— Да, — согласилась Анжелика, — я буду торжествовать…

Гильомета была, казалось, изумлена и даже неприятно поражена тем, что она увидела в этой открытой перед ней руке, как будто Анжелика, которую она никогда не видела, сознательно ее обманывала.

— А! Ты требовательна к своим друзьям, — вздохнула она, — ты любишь властвовать.

Анжелика не отвечала ничего.

В словах Гильометы была и правда и ложь. Она в ней что-то поняла, но не смогла это объяснить. Она пришла в раздражение.

— Слова теряют смысл, когда дело касается тебя. Ты требовательна — это правда, но ничего не требуешь. Ты властолюбива, но только потому, что другие стремятся оказаться в твоей власти. Ты приносишь горе своим любовникам, потому что они не могут тебя забыть.

— Значит, ты не считаешь меня ответственной за их несчастья? — спросила Анжелика, смеясь.

— Нет… Но ты не делаешь ничего, чтобы помешать им попасть в твои сети. И, в конце концов, ты права.

Она подмигнула с понимающим видом и снова стала веселой.

— Прости меня, — сказала она, — я тебя встревожила.

— Это неважно.

— В самом деле, это неважно. Ты очень сильная. Ты восторжествуешь.

Но она не была в хорошем настроении и курила с озабоченным видом. Она подозрительно смотрела на двух женщин, сидящих напротив нее.

— Что общего у вас? Тебе совсем не идет, Жанина, быть в дружеских отношениях со знатной дамой! Что вас объединяет?

— Вот это, — сказала Полька, скрестив по-особому пальцы.

— Клубочек!

Появившийся позади колдуньи тщедушный парень с хитрым и насмешливым выражением лица сложил пальцы таким же образом.

— Это — посланный от господина Базиля, — прошептала Полька на ухо Анжелике, — он из наших.

«Наши» — это для Жанины Гонфарель были люди из «Двора Чудес» в Париже. Поль ле Фолле в самом деле был явно из «наших», он сунул колдунье кошелек с несколькими экю и получил взамен маленький матерчатый мешочек, который она вынула из-за пояса.

После полудня несколько человек подходили в уголок, где беседовали три женщины. Каждому колдунья передавала маленький пакетик и давала какие-то советы.

Человек, которого прозвали «Красный Плут», потому что его тоже считали предсказателем и волшебником, показался, но не подошел. Он боялся Анжелики. Она подозревала, что это он бросил камень в кота в день ее приезда. Говорили, что он видел в воздухе объятые пламенем лодки из вереницы «охотничьих лодок», когда флот графа де Пейрака приближался к Квебеку. Потом его дар предвидения проявился еще более. С ним многие советовались, и его клиенты с опасностью для жизни добирались до его лачуги, прилепившейся с несколькими другими к обрыву под фортом. По деревянным лестницам добирались до его логова, наполовину закрытого ледяными сталактитами. Он обитал там со своим индейцем-эскимосом, окруженный книгами и рукописями, которые колдунья Гильомета очень почитала.

Откуда к нему попали эти книги? Он мог их достать из-под земли только милостью сатаны… или он их украл.

— У него есть Великий Альберт и Малый Альберт.

— И копия Книги Тота.

— Что удивительно — это то, что при наличии таких книг квартал еще не сожгли, — сказала Полька, с почтением глядя на обледенелую высоту, где жил колдун. Если бы это знал прокурор Тардье, он заставил бы снести все эти дома. Он уже запретил строить по обрыву из-за обвалов.

Они пили водку и поэтому легкомысленно говорили о важных вещах.

— «Они» убьют нас всех, «они» убьют нас всех! — говорила Гильомета.

— О чем она говорила?

— Говори! Скажи, что тебя мучает! — попросила ее торжественно Полька. — Потом можно будет поболтать более откровенно.

Но женщина оставалась неподвижной, как будто ушедшей в себя от ужасных видений. Наконец она очнулась, снова начала курить. И Анжелика чувствовала, не зная почему, сострадание и угрызения совести.

Колдунья пригладила свою белую шевелюру. Бессознательным жестом она поправила челку над своими яркими, беспокойными голубыми глазами.

— Ба! — сказала она. — То, что происходило на Гревской площади в вашем Париже, — это были пустяки. В провинций было хуже.

— Хуже! Это еще надо посмотреть! — запротестовала Жанина Гонфарель, задетая в своей привязанности к столице Франции.

Она считала, что Париж был велик во всем, в хорошем и в плохом.

Гильомета короткими фразами со скрытыми намеками вспоминала о длившемся уже три столетия «крестовом походе» против женщин — колдуний, опасных, так как они обладали силой, которой их не учили и которую церковь не одобряла.

— Моя мать была мудрой женщиной в большом поселке в Лотарингии, — рассказала она. — Она бывала и в деревнях. «Они» возвели ее на костер. И когда огонь трещал и пожирал ее тело, «они» держали меня за волосы, чтобы заставить меня поднять голову, и кричали в уши: «Смотри! Смотри на свою горящую мать, маленькая колдунья!»

Она подняла свой оловянный кубок к губам, выпила и пришла в себя.

— Ты понимаешь, — продолжала она, — «они» не хотели ничего оставить нам, даже эту власть. «Они» не могут вынести, что мы можем быть сильнее «их».

— Кто это — «они»? — спросила Анжелика.

— Мужчины!

Гильомета бросила это слово со злобой.

— Как они могли допустить, чтобы женщины, невежественные женщины, которые не прошли их университетов и их экзаменов по теологии, обладали бы такой властью над жизнью и смертью, над любовью и деторождением? Власть слишком большая, и ее стремились отнять у женщин.

— А потому их сжигали, беспрерывно сжигали колдуний, даже тех, и в особенности тех, которые делали добро, которые вылечивали, облегчали страдания, но которые осмеливались это делать «помимо» власти мужчин и церкви.

За ее озлобленностью чувствовалось нечеловеческое грызущее страдание, которое заставляло ее обличать это зло, ставшее привычным и обыденным, — костры ведьм.

Ей все казались жертвами.

— Но есть колдуньи, которые отравляют, — сказала Анжелика, вспомнив о Вуазен.

— Конечно. Нам ничего не остается, кроме яда. Нам запретили делать добро. Знаешь ли ты, что написано в «Книге инквизиторов»?

Она прочла, выделяя слова:

— «Мы должны напомнить, что под колдуньями мы подразумеваем не только тех, которые делают зло и убивают, но и всех прорицателей, обольстителей, магов, обычно называемых мудрыми мужчинами и женщинами… тех, которых считают хорошими колдунами и колдуньями, которые не причиняют никакого зла…»

— Ты слышишь — никакого зла!

Гильомета рассказывает об охоте на ведьм, которая продолжалась начиная с XIV столетия. Размеры этих преследований почти невероятны. Многие писатели считают, что количество погибших исчислялось миллионами, 85 процентов были женщины, старые и молодые. В высшей точке этого крестового похода середины XVI столетия и начала XVII в некоторых немецких городах было до 600 казней в год, то есть по две в день, исключая воскресенья.

— …"которые не разрушают, не оскверняют, но которые знают зло и избавляют от него… Для всех нас будет лучше, если земля будет избавлена от всех этих колдуний и в особенности тех, которые приносят пользу…»

— Однако нашим монахиням разрешают лечить больных…

— Только потому, что они — монахини, и то под руководством глупых врачей, более невежественных, чем они, но которые присвоили себе «власть».

— Успокойся, — сказала Полька, — а то ты кончишь тем, что получишь право на свои триста вязанок хвороста для костра.

Гильомета курила, выпуская дым уголками губ.

— Скажи, в чем было зло? Женщины всегда были целительницами. Потому что у них есть чувство земли, тайн земли. Потому что они дают жизнь. Они стремятся сохранить тело, они чувствуют в нем не только добычу смерти и ада. Не так, как «они». «Они» оставляют бедных людей умирать в страданиях. «Вы пойдете на небо», — говорят они. Они не хотят, чтобы от их власти избавлялись. Женщины исцеляют, лечат, облегчают страдания. Поэтому они поклялись нас погубить.

Она посмотрела на руки Анжелики.

— У тебя тоже ручка целительницы… Но ты более хитрая и ловкая, чем я. Ты от них ускользнешь…

Она поднялась, сделала несколько шагов и быстро повернулась. Ее лицо смягчилось, и ее голубые глаза вновь блестели, живые и веселые.

— …Поедешь со мной на остров, красивая малышка?

Ее освещал розовый отсвет неба от окна.

— Нет, ты приедешь попозже… в сезон сбора сахара… Когда течет сок клена… Ты увидишь, остров весь напоен ароматом…

Она стала надевать свои меха, лежавшие на скамье. Она смотрела вдаль.

— Весь напоен ароматом, немного горьковатым и резким внутри острова, — как сущность красивой женщины. Аромат от варки кленового сахара и резкий запах от сыра, который готовят в глубине острова на фермах весной. Ты приедешь! Я поговорю с тобой. Я должна рассказать тебе многое, чего ты не знаешь и за что, однако, тебя преследовали. Нужно, чтобы ты знала о заговоре мужчин против женщин и все, что они сделали, чтобы отнять у женщин власть, которую они получили от Бога. Власть исцелять.

А они сжигали и сжигали и мудрых женщин, и мудрых мужчин, которых посвятили в свою науку. И сколько костров еще, сколько костров! Боже мой!

Выражение острого страдания исказило ее лицо.

— Но не думай об этом, — умоляла ее Полька, — не думай об этом и уезжай быстрее. Солнце садится.

Перед тем как пустить свою упряжку по заливу Святого Лаврентия, Гильомета де Монсарра опять обернулась к Анжелике.

— Ты мне нравишься. Я приготовлю тебе охранный амулет. Если тебе будет грозить опасность, я тебя предупрежу.

Покрытый лесом Орлеанский остров был еле виден вдали среди лиловых и розовых облаков, отражавших солнце, заходившее за долину Абрахама.

Полька осуждала неистовство островитянки: «Ее несчастья подействовали на нее. Но если она будет продолжать так болтать, дело кончится тем, что ее сожгут или повесят».

По ее мнению, Гильомета слишком смело обличала человеческую несправедливость, никак не пытаясь ее оправдать.

Она жила в своем поместье у бухты Святой Петронилы, откуда ей был виден издали Квебек, окруженная людьми, животными, индейцами, детьми. Она собирала соседей на праздники и попойки, свободу нравов на которых молва преувеличивала. Она походила на пылкую Элеонору Аквитанскую, свою бывшую соседку. А при такой властительнице-колдунье многое происходило на этом острове!

Неизвестно было — вдова она или замужняя. Она выбирала любовников среди красивых молодых людей, парней, которые годились ей в сыновья, и может быть, и были ее сыновьями.

Про эту колдунью рассказывали вещи и похуже.

Однажды в приходе Сен-Марсель, когда старались изгнать дьявола из одержимой шестнадцатилетней девушки со светлыми волосами, которая своим колдовством погубила урожай льна, она внезапно появилась на пороге церкви, щелкая своим кнутом. Никто не двинулся с места, зная, что она прекрасно умела им пользоваться. Она вошла в церковь, протянула руки бедной одержимой и сказала со странной нежностью:

— Пойдем! Пойдем, дитя мое.

Успокоенная одержимая, которая кричала и вырывалась, поднялась и последовала за ней. С девушки лилась вода, которой ее обливали, и кровь от уколов булавок, когда в ней искали «места дьявола».

Через пять минут сани колдуньи галопом мчались по реке Святого Лаврентия, увозя молодую девушку.

«Она пришла схватить свою добычу, проклятая», — сказали добрые люди. Теперь говорили, что она лечит девушку на острове успокоительными настоями. Но многие говорили, что она забрала ее на шабаш.

Возвратясь к себе, Анжелика стала убирать сухие цветы и травы, которые она вынимала по мере надобности, когда к ней обращались за лекарствами. Однако же она делала все, что бы ее ни просили.

Зная больше, чем Полька, она не считала, что Гильомета преувеличивает. Ибо знание трав привело тысячи женщин на костер.

«Столько безумия — почему?» — говорила она себе, закрывая сундучок с лекарствами. Но Святой Козьма и Святой Дамиак бодрствовали. Они являлись свидетельством того, что все на земле соединено друг с другом и даже безумие имеет противовес — здравый смысл.

У своих трав и настоек она чувствовала свою близость к Жоффрею, который со своими ретортами и перегонными кубами также вызывал подозрительность и стал жертвой преследования. Вот почему они были схожи друг с другом и между ними могла родиться такая чудесная любовь.

В ледяных сумерках, синих, как глубокая вода, свет отдаленных ферм в стороне берега Бопре казался сверкающими волчьими глазами.

Иногда появлялся дрожащий огонек на берегу реки или на опушке леса. Маленький огонек перемещался, как светлячок, по необозримому синему пространству замерзшей реки, и Анжелика догадалась, что это Гильомета, колдунья, мчится галопом на свой остров, в свое поместье, полное жизни, не следующей общим законам.

Анжелика знала, что придет день, и она захочет посетить большой зал поместья Гильометы, и та расскажет свою тайну. Она навестит ее на Орлеанском острове, когда придет предвесеннее время, которое в Канаде называют «время сахара».

***

Анжелика выискивала различные предлоги, чтобы вновь увидеть мать Магдалину.

Немного спустя после дня Богоявления Анжелика принесла ей для позолоты два деревянных подсвечника, выполненных на религиозные сюжеты. Она заказала их ле Васеру с намерением подарить их Польке для ее молельни.

Мать Магдалина, которая была начальницей мастерских, сама занялась этим заказом.

Прилежание и видимое удовольствие, с которым монахини делали свою работу, вызывали у Анжелики чувство покоя и безмятежности. Когда она приходила в мастерские навещать мать Магдалину, она с трудом вспоминала, какая темная, демоническая история предшествовала их встрече.

Две другие монахини и их подручные работали в мастерской, каждая занятая своим делом. Можно было обменяться несколькими словами.

Внезапно Анжелика задала матери Магдалине вопрос, который ее давно занимал:

— Скажите мне, матушка, какое лицо было у Архангела?

Монахиня быстро искоса на нее посмотрела, но сделала вид, что не понимает.

Мать Магдалина положила рядом с собой тряпочку с которой она работала. Кистью руки, так как пальцы ее были запачканы, она отвела со лба прядь, выбившуюся из прически.

— Он был похож на вас, — сказала она наконец. — Да, таким я его видела… в особенности после того, как узнала вас. Сначала это был только светлый силуэт с пылающим мечом. Очень юный, очень гордый. Очень чистый, но очень беспощадный. Архангел-мститель. У него были светлые глаза, как у вас, мадам, и в чертах лица что-то от вашей красоты. Но это были не вы. Спутать было невозможно. Это был даже не отблеск ваш. У него был мужественный вид, как у ангелов, которые охраняют Божий трон, несмотря на то, что из-за его молодости в нем была почти женская грация. У него были длинные вьющиеся волосы… золотистые… Он был чудесен… — вздохнула она. — Это был Архангел… — заключила она со своей милой, обезоруживающей улыбкой.

— А чудовище? Этот мохнатый зверь, который набросился на женщину-демона и растерзал ее своими зубами и когтями?

— Я вижу его тоже, — сказала она, задрожав. — Это был ужасный зверь. Его глаза блестели свирепым огнем. Его зубы, острые, как у вампира, были оскалены в жестокой ухмылке. Его когти показались мне острыми, как кинжалы.

Она посмотрела на Анжелику испытующим взглядом, слегка улыбнувшись.

— Почему вы задаете мне эти вопросы, милая дама? Что вы хотите еще вынести из моего бедного ясновидения? Кем будет Архангел, который поднимется и прикажет жуткой твари уничтожить женщину-демона? В самом деле, может быть, вы знаете это лучше, чем я?

— … Да… Может быть… в самом деле… — пробормотала Анжелика.

Она вспомнила Кантора и его росомаху, но милый Вольверин совсем не был «жуткой тварью».

Потом внезапно она почувствовала, что бледнеет. Почему мать Магдалина говорила в будущем времени? «Архангел, который поднимется…»

— Но она мертва! — вскричала она. Работницы, которые трудились в полном молчании, подняли головы и посмотрели на них. Анжелика постаралась успокоиться.

— Почему вы так говорите? — спросила она потихоньку у матери Магдалины. — Вы говорите так, как будто эти события еще произойдут? Но ведь это не так! Архангел уже нанес удар! Зверь уже убил! Почему вы говорите так, будто женщина-демон еще блуждает по земле и еще не закончила среди нас свою адскую миссию?

— … Я… я не знаю, — пробормотала маленькая монахиня.

Явное волнение Анжелики привело ее в замешательство.

— … Я сказала так потому… может быть, потому, что я чувствую, что Акадия еще не спасена.

Анжелика упрекнула себя за свою импульсивность. Она была так чувствительна во всем, что касалось этой ужасающей истории. Да, рассуждения матери Магдалины были правильными. Даже после смерти Амбруазины Акадия не была еще спасена. Даже если отец д'Оржеваль был далеко, последствия их дел, их заговоров, западней, которые они поставили, могли еще сказаться.

Анжелика хотела бы подтолкнуть дальше молодую ясновидящую, заставить ее яснее выразить то, что она интуитивно чувствовала, но монахиня сделала ей знак, чтобы она замолчала, едва дышала и не делала бы никаких жестов, вызывающих движение воздуха. Перед ней послушница положила подушечку, на которой находилась тончайшая золотая фольга. Листок пергамента закрывал ее, чтобы ветер не унес золотые листы. Даже собственное дыхание могло унести их.

Осторожно и ловко, как индеец на тропе войны, Анжелика поднялась, отодвинулась от рабочего стола и ушла.

Мягкий, ватный снег сыпался с ночного неба. Прозвонили к вечерне. Но на улице еще виднелись прохожие, силуэты которых, а также ныряющих в ухабах экипажей, угадывались за белой пеленой снега. На Оружейной площади команда солдат с лопатами на плечах вышла из форта и стала расчищать подходы к замку Святого Людовика, задача, подобная вычерпыванию бездонной бочки Дананд. Снежные насыпи делались все выше, проходы между ними все уже, лабиринты между ледяными стенами все извилистей.

Идя по улице, изолированная от всего в этом снежном молчании, с руками в муфте, Анжелика пыталась развеять в себе эти новые беспредметные опасения. Но, употребив будущее время, говоря: «Каким будет Архангел, который придет»,

— мать Магдалина произвела на нее неприятное впечатление. И Анжелика начала рассуждать. А если Амбруазина не умерла, если она опять возникнет перед ней здесь, в Квебеке? Со своей улыбкой, под которой скрыта злоба и мерзость? Разве суккубы не способны на все? Но нет! Она была мертва! Ее очаровательное тело было найдено растерзанным, «ужасающая смесь костей и плоти, которую волочили в грязи» — как некогда они декламировали в трагедии Расина.

Для того, чтобы вновь их мучить, Амбруазина должна найти другое тело… Невозможно. С исчезновением этого тела прекратится и колдовство, она знала это. «Я просто брежу. Она мертва, совсем мертва».

До нее донесся приглушенный звук органа. Освещенное овальное окно виднелось на фоне стены. Она находилась позади собора. В башне здания, которое соединяло собор с семинарией, под колокольней имелся орган. На нем приходили упражняться ученики. Она догадалась, кто мог играть в этот час: Кантор.

Чтобы найти Жоффрея де Пейрака, надо было посетить монастырь иезуитов, а чтобы найти Кантора — надо было начать с семинарии.

Анжелика подняла засов маленькой деревянной двери и, пройдя через ризницу, поднялась по крутой лестнице до помещения под крышей, приспособленного под музыкальный класс. Орган был более скромный, чем в соборе, но с хорошим звуком.

Кантор был там, освещенный двумя факелами, укрепленными на стене с помощью специальных железных колец. Копоть от факелов уходила в щели в крыше. Ледяной холод этого места, казалось, не мешал молодому музыканту. Он играл порывисто, иногда — величественно. Его лицо разрумянилось от воодушевления и усилий, которые он должен был делать, чтобы преодолеть трудные упражнения. Временами, когда он опускал свои руки на клавиши, решительно ударяя по ним пальцами, казалось, что он вонзал их в податливый, как гончарная глина, материал, чтобы извлечь из него звук, мощный, подземный, скрытый в этом инертном смешении дерева, слоновой кости, кожи, обработанного металла, через которое проходил воздух, и извлекал из них этот необъяснимый крик души, который земля и небо, вода и деревья заключили в хаосе Творения, во всех своих фибрах, во всех своих порах навечно и который высвобождает среди прочих чудес чудо искусства.

Кантор увидел ее, стоящую возле органа. Он продолжал играть. Он был не здесь. Он мчался в прибое нот и звуков, как он мчался под деревьями Нового Света с быстротой индейца, как он мчался на волне прибоя в пещерах берегов Мэна.

Флоримон видел его во сне на вершине пенистого гребня волны, зовущего его: «Иди, иди, Флоримон, иди сюда, делай, как я!»

Временами его глаза прозрачной воды останавливались на ней. Она чувствовала, что, когда он видит в полутьме ее лицо, это добавляет ему вдохновения.

«Какая у него сила и какая виртуозность!»

Она была захвачена, задыхалась как от шока, от удара в грудь, который перехватил ей дыхание, а широта звука парящей музыки, беспредельной и грандиозной, казалось, приходила откуда-то, полностью покрывала их обоих, почти раздавливала. Но Архангел поднимался ввысь. Он тоже парил среди этой бури, которую он вызвал и господином которой он оставался. Он улыбнулся. Затаенная светлая улыбка, порозовевшее лицо, сияние его зеленых глаз, золотистый отсвет его локонов, все излучало этот внутренний свет; это было преображение.

Он смотрел на нее с выражением ребенка, восхищенного своей силой, предлагал ей самое прекрасное дело своих рук.

Маленькая квадратная сильная ручка Кантора в ее руке, когда он семенил рядом с ней по улицам Парижа. Везде в ее руках — ручки ее малышей, всегда идти, бежать, увлекать их в жизнь.

Величественные звуки последнего аккорда удалялись, и он посмотрел на нее. Лицо его светилось.

Она подумала: «Как он молод! Какой он невинный!». Казалось, он ожидал чего-то от нее — слова, жеста, но на самом деле он видел ее как сквозь сон. Он понемногу возвращался к реальности. Все слова будут казаться бедными. Она дарила ему свое присутствие, это — чувство, от которого сжималось сердце.

Звуки затихали, умирали. Было слышно потрескивание смоляных факелов. Кантор поднял руки. Когда он заговорил, его голос показался слабым после этого бушующего грома.

Серьезный и нежный голос молодого человека:

— Вы пришли, мать моя.

Она сказала, что, проходя по улице, услышала звуки органа и поняла, что он находится здесь.

— Вы слышали? Вы слышали, как проносятся адские духи?

Он посмотрел на музыкальную партитуру.

— Здесь есть пассаж, где автор хотел представить демонов, рыскающих по земле среди людей. Играя, я невольно вызвал в памяти ужасное создание, которое хотело нашей гибели в это лето, на западном берегу, огонь взглядов этой женщины…

Какое облегчение, когда при звуке труб появляются небесные воины, бросаются на помощь человечеству…

Он прошептал, помолчав:

— Она мертва! Она мертва!

Анжелика не удивилась тому, что он отвечал на ее мысли. Она спросила его вполголоса:

— Это ты, Кантор, первый нашел ее мертвую?

— Да.

— Вольверин был с тобой?

— Да.

Он поднял на нее спокойный взгляд зеленых глаз.

— Но ее убил не он. Ее раны не были свежими. Облако мух поднялось с ее изуродованного лица, когда я подошел.

— Ты ее нашел только на рассвете. Не могла ли росомаха ее убить ночью, побежав по ее следу, когда она убежала?

Он сделал знак, что нет.

— В этом случае она оторвала бы ей голову от туловища. Ее голову пришлось бы искать далеко, в деревьях. Действовать так в обычае у росомах.

Они шептались, так как эхо под сводами повторяло малейший шум.

— Нельзя вообразить силу росомахи, одержимой яростью убийцы. Она может перенести голову лося со всеми его рогами на вершину клена или вяза. А Вольверин ненавидел мадам де Модрибур.

— Может быть, это сделали волки?

— Не знаю.

Кантор приблизил свое лице к лицу матери, чтобы говорить еще тише.

— В настоящий момент она мертва, мать моя. Вот что я знаю. В настоящий момент она мертва. Она ничего больше вам не может сделать.

В ледяном холоде, который царил в церкви, их дыхание выходило облачками пара. Пальцы Кантора, теперь неподвижные, застыли. Он поднес их к губам, чтобы попытаться согреть.

Совсем рядом, на колокольне, заскрежетал механизм часов и раздался звук боя, спокойный, суровый, медленно затухающий. Анжелике показалось, что это призыв к порядку. Часы были правы, этот мрачный диалог не соответствовал этому святому месту, где только что звучала небесная гармония.

Кантор свернул свою музыкальную партитуру как прилежный ученик.

В Квебеке он вновь получил удовольствие исполнять религиозную музыку и заниматься пением. При возмужании он сохранил дар, полученный при рождении. Сделавшись более низким, его голос остался верным и красивым.

Снаружи они оказались закрыты снегом. Он падал спокойно, мягкий, как падающие лепестки.

Они шли по молчаливым улицам Квебека. Анжелика не предполагала, что когда-нибудь она будет шагать рядом со своим вновь обретенным сыном. Это было неожиданно. Сегодня он брал ее за руку, так как он был выше ее.

Завтра будут праздновать праздник Сретения, и она вспомнила, как второго февраля она несла его, как маленького Иисуса, по заснеженному Парижу, убегая из грязной больницы, где он родился. Он был пухленький, беленький, с золотистым пушком и фарфоровыми щечками, и она держала его как сокровище под своим плащом, теплого у ее теплого тела.

— Завтра — Сретение, — сказал он внезапно. — Мы наделаем блинов, и вы нам расскажете сказку.

Они зашли в замок Монтиньи, чтобы пригласить на завтра Флоримона. В этот день, по традиции, устраивали «прыгающие блины». Флоримон жил в поместье. Его видели редко, он все время был занят тысячами дел.

Между другими делами он работал над картами и отчетами об экспедиции по Миссисипи на юге, которая закончилась на заливе Гудзон на севере.

Анжелика удивилась, застав в рабочем кабинете мадам де Кастель-Моржа. Флоримон и Анн-Франсуа рассказывали ей историю их первой встречи на реке Майами, когда Анн-Франсуа, пленник индейцев, должен был подвергнуться страшной участи. Ему несколько раз с понимающим видом поднимали шевелюру, когда вмешался Флоримон. Рассказ об их битве и бегстве включал в себя несколько эпизодов. Их дружба началась с этого дня. Присутствие жены генерал-лейтенанта могло объясняться присутствием Анн-Франсуа, который совсем не покидал своего приятеля, но Анжелика подозревала, что Сабина использовала любые предлоги, чтобы пытаться увидеть свою первую любовь, графа де Пейрака.

Сабина смотрела на Флоримона так, как будто она видела в нем сына, о котором она мечтала, рожденного от любимого человека.

«Она должна походить на женщину, которая была матерью Жоффрея», — думала Анжелика позже, когда все уже спали, а она задержалась в уютном салоне рядом с фаянсовой печью.

И она чувствовала себя задетой за живое, как будто другая женщина, имеющая права на Жоффрея, пришла требовать у нее отчета.

Жоффрей редко говорил о своей матери. Однажды, вспоминая путешествия, во время которых он познакомился с отцом де Мобежем, он сказал: «Я путешествовал. Моя мать в это время управляла моими поместьями под Тулузой».

Ребенком Жоффрея доверили протестантской кормилице. Это было время религиозных войн. Во время резни, учиненной католиками в протестантской деревне, маленький трехлетний мальчик был выброшен из окна и ранен в лицо. Крестьянин привез его в своей корзине. Он вспомнил свой приезд в Тулузу и рассказывал: «Моя мать взяла меня на руки и отнесла на террасу дворца, на солнце. Я лежал там несколько дней. И постепенно ко мне возвращались силы и здоровье». Маленький мальчик, похожий на Флоримона, лежащий на постели наверху розового дворца, и рядом с ним высокая черноглазая женщина, которая постоянно своим присутствием, своими руками, своим взглядом возвращает его к жизни с помощью солнца.

Солнце! Солнце!

Снаружи — очень темная ночь и треск мороза.

***

В праздник Сретения, с которым совпадал языческий праздник зимнего солнцестояния, пекли блины, круглые, золотистые Они символизировали удачу и солнце, призывали его возвращение Их подбрасывали, держа в руке золотой луидор, и если удавалось забросить его на шкаф, это значило, что семья будет этот год богатой.

Говорили также: «В Сретенье, если медведь выходит и видит свою тень, сорок дней будет идти снег»

По этой пословице солнце в этот день было плохим знаком, оно обманывало спящего медведя и вызывало его из берлоги. Но это возрождение было преждевременным и обманным.

Наоборот, если буря гасила свечи, принесенные из церкви, то это давало надежду, что зима, исчерпав мстительные чувства, уйдет раньше.

В этот год день второго февраля задал загадку. Утром солнце сняло, но после полудня пошел обильный снег.

Зима будет долгой или короткой.

Во всяком случае, говорили люди, не тешившие себя иллюзиями, между короткой и длинной зимой разницы нет. Как обычно, придется шлепать по грязи до конца мая, а корабли придут в начале июня.

В доме к Флоримону, Кантору и «обычным» детям — Нильсу, Марселену, Тимоти

— добавился еще армейский барабанщик, которого Анжелика пригласила, так как он был сиротой. Солнце еще сияло, когда они затопили печь. Когда два часа спустя они, красные и потные, подняли головы, чтобы полюбоваться стопками блинов на столе, они увидели, что молчаливый снег почти достигает окон. Его уровень повышался с необыкновенной скоростью, как в переполненном резервуаре. Они заметили большого белого зайца, прибежавшего из леса. Стоя на задних лапках, он глодал кору дерева в месте, где начинают расти ветви.

На белых, покрытых снегом деревьях съежившиеся птички с красными, оранжевыми, зелеными и желтыми грудками сидели рядом, как гирлянды в Рождество. От белизны окружающего снега в доме было светло и празднично.

Анжелика рассказывала о празднике Сретения в Париже, когда «красные дети» и «голубые дети», сироты, одетые в цвета города, продавали весь день засахаренные пирожки.

Вспоминая, Анжелика рассказала, как она разыскивала своих детей у фермерши в Нельи и как ей пришлось угрожать фермерше своим египетским кинжалом, чтобы их забрать.

Малютка Кантор лежал в хлеве на соломе между быком и ослом.

— И, несмотря на это, ты был, как всегда, толстенький и пухленький и довольствовался тем, что сосал тряпку. Ты был ужасающе грязен.

Маленькая служанка Жавотта кое-как кормила тебя молоком, украденным во время дойки, но тебя никто не мыл.

— Подумаешь, большое дело! — сказал Кантор.

Флоримон не помнил, как его скрывали в собачьей будке, чтобы спасти от побоев хозяйки, ни о Нельской башне или Новом мосте. Только о доме «зеленой мельницы». Испытания его детства оставили у него совсем неясные воспоминания.

Наоборот, когда несколько лет позднее он был представлен ко двору, он начал свою жизнь, и, начиная с этого времени, у него были только хорошие воспоминания, даже о последующих годах в училищах.

При дворе он обучался быть пажом, обучился фехтованию. Потом, когда ему пришлось перестать быть мотыльком в Версале, а начать обучение в мрачном училище, он не страдал, науки заменяли ему все.

Когда ему пришлось драться на дуэли, привлечь к себе внимание принцев и короля, заняться химией, для него открылась дверь в ослепительный мир, и это заставило забыть испытания, из-за которых он, будучи ребенком, не мог раскрыть свои способности.

Играть важную роль, проявить себя наилучшим образом, общаясь с видными людьми, — это соответствовало его неутолимой активности и чувству собственного достоинства. Свойственное ему стремление узнать как можно больше, совершенствоваться во всем позволило ему принять без огорчения резкий контраст между жизнью двора и сурового училища.

У Кантора было иначе и все происходило наоборот. Мечтатель, артист, стремящийся к спокойствию и жизненным удобствам, он любил медленно есть вкусные вещи, жизнь двора ему совсем не нравилась. Конечно, болтливые знатные дамы пичкали его конфетами, которые он не мог даже спокойно съесть. Конечно, они с Флоримоном могли устроить несколько хороших проказ, например, когда они связали вместе ленты с правого и левого ботинка де Ронзобеля перед тем, как он должен был поклониться королю. Конечно, он очень любил аббата Ледигьера, своего воспитателя, любил петь перед королевой, но надо было непрерывно торопиться, бежать, нести шлейфы тяжелых плащей, украшенных вышивками, которые для восьмилетнего мальчика были достаточно тяжелыми. Кроме того, в большинстве случаев в Версале никогда не было известно, где будут спать и где будут обедать. Наконец, мэтр Люлли, главный музыкант короля, несколько раз заговаривал с ним по поводу довольно неприятной операции для сохранения его «ангельского голоса».

— Я знал, что я ничего не могу поделать со всеми этими неприятными вещами, — объяснял Кантор, — мне только нужно было быть терпеливым и ждать случае сыграть свою партию — соединиться с отцом. Я всегда так считал, кажется, даже ребенком, лежа в детской колыбели.

Флоримон и Кантор охотно признались, что они страдали от ревности из-за матери. Она принадлежала другим. Они ее никогда не видели. При ближайшем рассмотрении это чувство происходило от ощущения непоправимой потери, когда ее лицо исчезло с их глаз — исчезло, как солнце. Это их снова погружало в темноту, и начиналось то, что Кантор называл «неприятности». Непонятные страдания и страсти грозили их хрупкому существованию. И когда они жили в маленьком домике кучера и Анжелика работала в гостинице «Красная Маска» или в шоколадной, их служанка Барб испытывала такой же страх, как они.

Скрытые угрозы, тени которых исчезали как по волшебству, когда их мама вновь появлялась.

Разговаривая, молодые люди вспоминали, что это красивое женское лицо было связано с их самыми первыми счастливыми воспоминаниями. Они вспомнили деревянную лошадку Флоримона, шкатулку с сокровищами, куда их мать складывала вещи из ее прошлой жизни и которую она открывала с таинственным видом.

Онорина слушала внимательно, широко открыв глаза.

— Мама, а что было в твоей шкатулке с сокровищами?

Анжелика постаралась вспомнить. Конечно, там был острый кинжал Родогона-египтянина, тот кинжал, которым она угрожала фермерше. Там было перо нераскаявшегося памфлетиста, которого называли грязным поэтом и который кончил тем, что был повешен за то, что слишком много написал песенок о скандалах двора.

Позднее там лежал изумруд персидского принца Бахтиара-Бея.

— Мама, а что ты сделала со своей шкатулкой с сокровищами?

Этого Анжелика не могла припомнить.

Наступали сумерки. Снег продолжал идти. В доме только отсвет огня освещал молодые лица, и в углу комнаты огонек — свеча Сретения, которая должна была гореть в этот день, свеча, которую будут весь год зажигать в случае бури, чтобы отвратить опасность ирокезов, чтобы бодрствовать над мертвыми и умирающими.

Анжелика спросила Флоримона о его путешествии за море, которое он предпринял, следуя своей «идее», уверенности, что там он найдет своего отца и Кантора, что спасло ему жизнь. Они говорили о Натаниэле де Камбур, который уехал вместе с ним.

Но эта близкая часть их существования нравилась им меньше, чем другая, «время шоколада», и они возвращались к нему, создавая мало-помалу из этого периода их раннего детства незабываемую волшебную сказку, наполненную игрушками, сладостями, горячими пирожками, прогулками летом вдоль Сены, чтобы поехать в Версаль и увидеть короля, танцами обезьянки Пикколо, смехом и песнями, присутствием доброй Барб, которая целовала их, прижимая к своей мощной груди.

Они восстанавливали в памяти эти дни, наполненные дыханием их матери, освещенные присутствием ее красоты. Они превращали это время в своих воспоминаниях в райское детство, в котором она их никогда не покидала.

Назад | Наверх | Вперед

Оглавление
Анжелика Анжелика. Часть 1. Маркиза ангелов Анжелика. Часть 2. Тулузская свадьба Анжелика. Часть 3. В галереях Лувра Анжелика. Часть 4. Костер на гревской площади Путь в Версаль Путь в Версаль. Часть 1. Двор чудес Путь в Версаль. Часть 2. Таверна 'Красная маска' Путь в Версаль. Часть 3. Дамы аристократического квартала Дю Марэ Анжелика и король Анжелика и король. Часть 1. Королевский двор Анжелика и король. Часть 2. Филипп Анжелика и король. Часть 3. Король Анжелика и король. Часть 4. Борьба Неукротимая Анжелика Неукротимая Анжелика. Часть 1. Отъезд Неукротимая Анжелика. Часть 2. Кандия Неукротимая Анжелика. Часть 3. Верховный евнух Неукротимая Анжелика. Часть 4. Побег Бунтующая Анжелика Бунтующая Анжелика. Часть 1. Потаенный огонь Бунтующая Анжелика. Часть 2. Онорина Бунтующая Анжелика. Часть 3. Протестанты Ла-рошели Анжелика и её любовь Анжелика и её любовь. Часть 1. Путешествие Анжелика и её любовь. Часть 2. Мятеж Анжелика и её любовь. Часть 3. Страна радуг Анжелика в Новом Свете Анжелика в Новом Свете. Часть 1. Первые дни Анжелика в Новом Свете. Часть 2. Ирокезы Анжелика в Новом Свете. Часть 3. Вапассу Анжелика в Новом Свете. Часть 4. Угроза Анжелика в Новом Свете. Часть 5. Весна Искушение Анжелики Искушение Анжелики. Часть 1. Фактория голландца Искушение Анжелики. Часть 2. Английская деревня Искушение Анжелики. Часть 3. Пиратский корабль Искушение Анжелики. Часть 4. Лодка Джека Мэуина Искушение Анжелики. Часть 5. Золотая Борода терпит поражение Анжелика и Дьяволица Анжелика и Дьяволица. Часть 1. Голдсборо или первые ростки Анжелика и Дьяволица. Часть 2. Голдсборо или ложь Анжелика и Дьяволица. Часть 3. Порт-Руаяль или страдострастие Анжелика и Дьяволица. Часть 4. В глубине французского залива Анжелика и Дьяволица. Часть 5. Преступления в заливе святого Лаврентия Анжелика и заговор теней Анжелика и заговор теней. Часть 1. Покушение Анжелика и заговор теней. Часть 2. Вверх по течению Анжелика и заговор теней. Часть 3. Тадуссак Анжелика и заговор теней. Часть 4. Посланник короля Анжелика и заговор теней. Часть 5. Вино Анжелика и заговор теней. Часть 6. Приезды и отъезды Анжелика в Квебеке Анжелика в Квебеке. Часть 1. Прибытие Анжелика в Квебеке. Часть 2. Ночь в Квебеке Анжелика в Квебеке. Часть 3. Дом маркиза Де Виль Д'аврэя Анжелика в Квебеке. Часть 4. Монастырь Урсулинок Анжелика в Квебеке. Часть 5. Бал в день Богоявления Анжелика в Квебеке. Часть 6. Блины на сретение Анжелика в Квебеке. Часть 7. Сад губернатора Анжелика в Квебеке. Часть 8. Водопады монморанси Анжелика в Квебеке. Часть 9. Прогулка к берришонам Анжелика в Квебеке. Часть 10. Посланник со Святого Лаврентия Анжелика в Квебеке. Часть 11. Казнь ирокеза Анжелика в Квебеке. Часть 12. Письмо короля Дорога надежды Дорога надежды. Часть 1. Салемское чудо Дорога надежды. Часть 2. Черный монах в Новой Англии Дорога надежды. Часть 3. Возвращение на 'Радуге' Дорога надежды. Часть 4. Пребывание в Голдсборо Дорога надежды. Часть 5. Счастье Дорога надежды. Часть 6. Путешествие в Монреаль Дорога надежды. Часть 7. На реке Триумф Анжелики Триумф Анжелики. Часть 1. Щепетильность, сомнения и муки Шевалье Триумф Анжелики. Часть 2. Меж двух миров Триумф Анжелики. Часть 3. Чтение третьего семистишия Триумф Анжелики. Часть 4. Крепость сердца Триумф Анжелики. Часть 5. Флоримон в Париже Триумф Анжелики. Часть 6. Кантор в Версале Триумф Анжелики. Часть 7. Онорина в Монреале Триумф Анжелики. Часть 8. Дурак и золотой пояс Триумф Анжелики. Часть 9. Дьявольский ветер Триумф Анжелики. Часть 10. Одиссея Онорины Триумф Анжелики. Часть 11. Огни осени Триумф Анжелики. Часть 12. Путешествие архангела Триумф Анжелики. Часть 13. Белая пустыня Триумф Анжелики. Часть 14. Плот одиночества Триумф Анжелики. Часть 15. Дыхание Оранды Триумф Анжелики. Часть 16. Исповедь Триумф Анжелики. Часть 17. Конец зимы Триумф Анжелики. Часть 18. Прибытие Кантора и Онорины в Вапассу