Серия книг про Анжелику. Анн и Серж Голон.
Анжелика - Анжелика в Квебеке. Часть 11. Казнь ирокеза

Анжелика в Квебеке. Часть 11. Казнь ирокеза

Пиксаретт исчез; поговаривали, что он дождался, пока река станет пригодной для плавания, и покинул остров, чтобы добраться до южного берега, около Лозон.

Анжелике хотелось повидать его. Однажды утром, выходя из церкви, она увидела старую женщину из племени абенаков. Та подошла к ней и заговорила. Она предупредила Анжелику, что Пиксаретт заходил навестить ее, когда возвращался от «жонглера». Он должен был защитить своих друзей от надвигавшейся беды. Но потом он собирался уходить.

— Уходить? — повторила Анжелика. — Что это значит?

— Не жди его. Он не вернется.

Анжелика не произнесла ни слова, пытаясь найти причину этому внезапному исчезновению. Женщина рассказала также, что Пиксаретту больше нечего делать в Квебеке. Он защитил ту, которая нуждалась в защите, и теперь ей предстоит победное восхождение. Враги повержены, упали перед ней, как подкошенные. Теперь будет лучше, если он покинет белых людей, оставит их наедине с их кознями. Нужно избегать своих друзей, чтобы скрыть от них свои суждения по поводу происшедших событий, это все равно, как отвести взгляд. Та, которую он защищал, обладает замечательными качествами, но он считал, что будет благоразумнее, если он оставит ее наедине со своими мыслями и делами. «Жонглер» предупредил, что она одержит победу, но это не означает, что путь к победе будет добрым и безмятежным. Но она победит. А он уходит. «А теперь мне надо идти, — добавил он. — Надо спасать Утси, ему грозит опасность».

— Он что, ранен, заболел или попал в плен к ирокезам?

— Нет, хуже! Он может лишиться своей души!

Пиксаретт сел в свою лодку и менее чем за неделю добрался до озера Святого Причастия. Деревья постепенно одевались листвой, кое-где на склонах появились цветы. Однажды вечером, на одной из тропинок, Пиксаретт столкнулся с разведчиком из военного отряда, ирокезов, которого звали Сакахез. Это была первая жертва его томагавка.

Когда нашли тело Сакахеза с разбитым черепом и снятым скальпом, то предводитель Пяти Народов Уттаке сразу понял, что в окрестностях бродит великий Пиксаретт. Сакахез был самым быстрым и ловким из его воинов. Только Пиксаретт, предводитель патсуикетов, стрелял быстрее Сакахеза.

Ночью Пиксаретт пробрался к ним в лагерь, убил двух воинов и снял скальп. Через пять ночей он повторил свою вылазку. Днем они не могли схватить его, он прятался на деревьях. Они прочесали все тропинки, но не нашли его следов.

На пятый день Уттаке, обезумев от ярости, отправил гонцов во все отряды Пяти Народов с посланием, которое гласило: «Вперед на Квебек!»

***

После купания в ледяной воде у Поля-ле-Фолле разыгрался бронхит Его жизнь была в опасности. Анжелика пришла навестить его в Отель-Дье и встретила у его кровати Базиля.

Они вышли вместе, и Анжелика заговорила о той дружбе, которая связывает серьезного торговца и этого весельчака.

— Мы подружились во время арестов бедняков, — сказал Базиль.

— А я считала, что вы — сын члена парламента, — удивилась Анжелика.

— Так оно и есть. И я собирался пойти по стопам моего отца, когда начались эти аресты.

Он рассказал ей о тех временах, когда Париж стал городом бандитов, воров и попрошаек. Чтобы очистить от них город, пришлось прибегнуть к единственному средству: собрать всех вместе и заточить вне поля зрения честных граждан.

Для этой цели были выделены специальные помещения, обнесенные высокими стенами. Были созданы военные отряды; круглые сутки они прочесывали город и забирали всех, кто им попадался, будь то нищие или сироты. Иногда они отлавливали свои жертвы с помощью тяжелой сети. Однажды вечером, возвращаясь из Сорбонны, студент Базиль заступился за какого-то бедолагу, которого преследовали стражники. Его арестовали вместе с его подзащитным и сковали одной цепью, затем поместили в подвал заведения Бисетр, предназначенного для сумасшедших. Их отправили туда, чтобы успокоить, ведь Базиль был ловким молодым человеком и при задержании оглушил одного стражника и ранил другого. Его приятель, которого звали Сумасшедший Поль, казалось, чувствовал себя в этом карцере как дома. Побеседовав с ним, Базиль нашел, что он умен и очень способный в учебе; он быстро выучился счету и чтению. Все это время г-н судья искал своего сына. Наконец он нашел его и освободил из плена. С тех пор Базиль возненавидел высокие стены и ограниченную линию горизонта.

Базиль не мог примириться с тем, что молодой человек, с которым он познакомился, останется в этом аду, как послушное животное. Он добился его освобождения и вместе с ним вскочил на первый же корабль, отплывающий в Канаду. Со своим отцом он сохранил прекрасные деловые отношения: тот подыскал ему место в компании, акционером которой он являлся, и спустя несколько лет их уже все знали как г-на Базиля из Квебека со своим приказчиком и тюремным братом, Полем-ле-Фолле.

— Иногда он доставляет мне неприятности разного рода: ворует, получает выговоры от духовенства… но он свободный человек, и я очень ценю его. Он убирает в доме, знает в нем каждый уголок, следит за моими дочерьми как брат и в курсе всех финансовых вопросов каждого жителя нашего города.

— Мне понравилась ваша история, — сказала Анжелика.

— Не обманитесь! Ведь я всего лишь ловкий торговец.

***

Да наступит ли когда-нибудь весна?

— Весна, — говорила Полька, — в наших краях ее почти не бывает. Сразу наступает лето. А весна как Сильфида, парит в небесах, опьяняет вас и исчезает до того, как вы успеете схватить ее. Холод сменяется снегопадом, затем заморозки, никогда, никогда земля не расцветет по весне. Это как давний сон, который лучше забыть и не мучить себя напрасными надеждами.

Трудно представить себе, что наступит тот день, когда доктор Рагно со своим выводком из десяти детей отправится в Отель-Дье с букетами цветов, выращенных в своем саду. Однако река постепенно освобождалась ото льда, лучи солнца отражались в воде вместе с белыми облаками, переливалась на волнах, то тут, то там пробивавших себе дорогу. Индейцы сдирали кору с вязов и берез, сшивали ее и укрепляли на своих лодках, пропитывая смолой. Скоро вся флотилия будет готова к плаванию и легкие каноэ устремятся во все стороны света.

Часто шел мокрый снег, а после него поднимался густой и плотный туман. Холодный сухой ветер срывал с крыш ледяные сосульки и разбивал их, как стекло, вдребезги. Прохожим нужно было быть осторожнее: ведь ледяная глыба, сорвавшаяся с крыши, была опасна для жизни. Ноэль Тардье де ла Водьер полностью пришел в себя после пережитых потрясений и обнародовал новые предписания. Каждый гражданин обязан очистить свою крышу и сбросить с все снег, приняв меры необходимой предосторожности. В особо опасных местах необходимо поставить заграждения, чтобы прохожие обходили их посередине улицы. На реке начались приливы и отливы. Последние льдины, как куски стекла, проплывали по широкой водяной глади и нехотя покидали свои белые владения. В первые майские дни группа детей-семинаристов, одетых в черные сюртуки и радостно щебечущих, как птицы, выпущенные из клетки, отправилась на Бурный Мыс, чтобы оттуда наблюдать за прилетом диких гусей, предвестников весны.

На склонах холмов в Бопре еще лежал снег, но в долине, где находилась ферма Его Высокопреосвященства и школа искусств и ремесел, дети уже могли приступать к летним сельскохозяйственным работам, которые отвлекут их от монотонных часов, проведенных в семинарии. Они поставят новые ограждения, очистят поля, будут ухаживать за скотом, вместе со своими старшими товарищами они научатся столярному делу, а также таким ремеслам, как резьба по камню, производство изделий из железа, раскрашивание, словом, всему тому, что может стать для них источником существования в дальнейшем.

В городе после таяния снега то тут, то там обнаруживались различные предметы: одежда, носовые платки, обувь, зонтики, разнообразная утварь и инструменты: то, что было забыто, потеряно, унесено бурей и что скрывалась под толщей льда и снега.

Иногда обнаруживали и тела…

Нашли тело Жанны; в Квебек привезли тело Мартена д'Аржантейля, которого выбросила на берег река Монморанси, освободившаяся от ледяного плена. Его смерть никого не взволновала. Всего лишь несчастный случай. Правда, многие задавались вопросом по поводу индейской стрелы между лопатками мертвеца. Увидев тело Мартена, Вивонн был очень взволнован и припомнил кое-что из того, что слышал от него ранее и чему не придавал значения.

Его сестра была уверена, что Анжелика была одним из участников убийства Дюшеса, и необходимо было провести дознание. А что означала эта стрела? Что убийца — индеец? Или же он ирокез? Где это произошло? Когда? Никто не решался вытащить стрелу из тела, которое необходимо было захоронить как можно быстрее.

Все только и говорили об этой стреле, и в конце концов в умах произошла изрядная путаница. Случилось так, что именно в это время абенаки с побережья реки Святого Франциска взяли в плен одного ирокеза. Абенаки рассказали, что ирокезы собирают большие силы, видно, готовятся к походу. Одни называли цифру тысяча человек, другие — две тысячи…

Пленного ирокеза привели к губернатору, но тот не сумел вытащить из него ни слова. Затем его отдали индейцам, из племени гуронов: они потребовали его выдачи, чтобы предать его смерти согласно их обычаям. Раньше ирокезы и гуроны были почти братьями, но сейчас они стали смертельными врагами. Чтобы доказать превосходство своей расы, они использовали при допросах пленных самые изощренные пытки: в то же время умереть от жестоких пыток сильного и ненавистного врага было мечтой каждого воина.

Подобное испытание было равносильно чувству долга, и ирокезы, и гуроны готовились к нему с детства. Ирокезы на протяжении полувека истребляли гуронов целыми племенами, за что получили прозвище «похотливые гадюки». Теперь же к гуронам вернулось право предать смерти ирокеза.

Пленный заявил им, что самое ужасное для него, почетного воина, то, что он умрет от рук паршивых собак, этих гуронов, жалких дрожащих тварей.

Начало было сделано. Жертва оскорбила своих палачей, продемонстрировала свое презрение к подлым трусам, малодушным и невежественным. Абенаков уже не интересовала судьба захваченного ими ирокеза. Сейчас их волновало то, что ирокезы собирали большие военные отряды, лес кишел ими: казалось, они готовятся к наступлению на Квебек, но точно никто не мог знать об их намерениях.

Гуроны устроили для пленного небольшое пиршество, а затем отвели его к месту казни, прославляя храбрость воинов и напутствуя его словами: «Мужайся, брат…»

Они воздвигли столб невдалеке от последних уцелевших домов Нижнего города, привязали к нему пленного и разожгли рядом костер, чтобы раскалить в нем орудия пытки. Ирокезу предстояли самые изысканные пытки, во время которых он не должен был ничем выдать свое страдание и боль. Только такое поведение во время казни свидетельствовало о благородстве жертвы.

Беранжер-Эме вихрем ворвалась к Анжелике; волосы ее были в беспорядке, та сама она казалась на грани нервного срыва.

— Анжелика! Это ужасно! Я не могу больше это терпеть, это выше моих сил!

Ее дом был недалеко от места пыток ирокеза, и вот уже целый день и ночь ее одолевал запах паленой кожи. Кроме того, на нее наводили ужас воинственные песни в яростные возгласы гуронов, когда ирокез, вместо того чтобы стонать и просить о пощаде, отвечал на их пытки оскорблениями и перечислением собственных подвигов, а также родственников и друзей гуронов, которых он лично убил. Он не скупился на детали, описывая, каким мукам он их подверг, что, естественно, только разжигало ярость его палачей. Наконец он замолчал, но жизнь еще теплилась в нем, наступила вторая ночь ужасов.

Время от времени к нему спускался преподобный отец Жоррас, иезуит; он осматривал его и ждал, что тот подаст знак и решит наконец обратиться к Господу.

Религиозные служители уже молились за него, не дожидаясь знака от ирокеза. Пройдя через крещение кровью, он так и так очутится на небесах, но все желали, чтобы он продемонстрировал, что он идет туда по доброй воле.

Беранжер уговаривала отца Жорраса, чтобы он вмешался и ускорил смерть несчастного, но священник лишь покачал головой. Нельзя нарушать обычаи гуронов, да и сам ирокез будет оскорблен подобным покушением на его героическую смерть.

— У мужчин просто нет сердца, — сказала Беранжер. — Господин де Фронтенак отказал мне по тем же самым причинам. Он заявил, что ему очень жаль, что запах доносится до его дома, ведь они так близко устроили место пыток, но он не в силах ничего изменить. А ваш муж вполне резонно возразил мне, что он не может вмешиваться в существующие отношения французов с местными племенами.

— Но почему вы пришли ко мне?

— Потому что вы — женщина; кроме того, говорят, что вы умеете разговаривать с этими индейцами.

Анжелика была в раздумьях. С одной стороны, она разделяла чувства Беранжер; с другой — понимала, что подобное вмешательство идет вразрез с устоявшимся тяжелым и подчас жестоким укладом жизни индейцев в Канаде, не имеющим ничего общего с европейским. Если бы Пиксаретт был здесь, она бы попросила его, и он одним ударом томагавка расплющил череп пленного; ему никто не осмелился бы противоречить, его все боялись.

— Эти дикари, они ужасны! — повторяла Беранжер-Эме и дрожала от страха. — Ах, зачем я приехала в Америку! Моя мать предостерегала меня.

Обе женщины сели в карету г-на де ла Водьера и вышли в Нижнем городе. В конце улочки были видны огни пламени, они вонзались в небо и освещали место пытки. Они оставили карету на краю дороги и дальше пошли пешком.

Ни лакей, ни кучер не поспешили вслед за дамами, они посчитали их поступок чересчур дерзким. Лакей сделал лишь несколько шагов, затем остановился.

Они, конечно, боялись этих краснокожих дьяволов, исполнявших около костра свои странные танцы и бивших в барабан, получавших удовольствие от жестокой мести, которой, казалось, не было конца.

При виде этого спектакля и вновь ощутив запах горелой кожи, Беранжер потеряла все самообладание. Она остановилась, ее начало тошнить. Анжелике пришлось идти дальше одной.

Приближаясь к месту пытки, она старалась не смотреть в ту сторону, где висел на столбе человек, с подожженной кожей, с которого уже сняли скальп, и кое-где была содрана кожа узкими полосками. Из раны на боку текла черная кровь. Казалось невероятным, что жертва еще жила, и однако это было так. И гуроны, и ирокезы путем длительных опытов научились поддерживать жизнь человека под жестокими пытками.

У ног ирокеза молодые индейцы разожгли костер, и угли его жарко горели, накаленные до предела. Время от времени воины разогревали там орудия пыток, а потом снова подходили к пленному, выбирая новый участок тела для истязании.

Анжелика остановилась в нескольких шагах от Одессонка, предводителя гуронов.

Он заметил ее и приблизился к ней высокомерной походкой. Его гладкое лицо с расплывчатыми чертами напоминало бы лицо пожилой полной женщины, если бы не яркое оперение на лысой голове и жесткое выражение глаз. Это был ловкий воин, высокого роста и с сильными мускулами.

Анжелика заговорила вполголоса.

— Одессонк! Прости мне мою слабость. Я пришла просить тебя смягчить твое неукротимое сердце, видя, как страдает мое. Прекрати пытку ирокеза… Прикончи его! Неужели ты не удовлетворил свою жажду мести? Ты подверг своего врага всем возможным испытаниям. Никто не упрекнет тебя в том, что ты из презрения к нему не использовал все пытки, достойные самого отважного воина. Убей его, умоляю. Пощади нас, ведь мы не привыкли так долго хранить ненависть в наших сердцах, ведь они не были закалены в битвах… Ты — христианин, и ты понимаешь, что мы не так сильны духом, как вы; мы слишком сильно страдаем и проливаем горькие слезы перед изображением Господа нашего, прикованного к кресту. Убей его, Одессонк, убей ударом твоего томагавка . Этим вы докажете всем, что вы мужественные воины.

Гурон был невозмутим. Ее просьба была возмутительна, ведь речь шла о престиже его людей и его самого. Если он уступит ей, то на него падет подозрение, что он чересчур мягок со своими врагами, что он забыл своих братьев, умерших в жесточайших муках в плену. Он будет с презрением отвергнут своими воинами.

— Обида, которую ты нанесла мне, выше горы Катарунк, — сказал он. Она не поняла, что означали его слова: отказ либо признание ее превосходства. Она вздохнула, увидев, как он поднес руку к поясу и отстегнул свою палицу с круглым наконечником из белого камня.

Не сводя с нее глаз, он несколько раз подкинул на ладони оружие, желая получше захватить его.

— Я буду благодарна тебе, Одессонк, — прошептала Анжелика, в ее тоне слышалось смирение, а губы подарили индейцу мягкую улыбку. — Я никогда не забуду твоей жертвы, и если когда-нибудь тебе понадобится моя помощь, я все сделаю для тебя.

Одессонк сжал палицу в кулаке, затем посмотрел на пленника. Он еще колебался. Помимо своей воли Анжелика повернула голову и увидела на окровавленном лице блеск живых зрачков. Ирокез издали следил за их разговором и понял его смысл. Анжелика прочитала в его взгляде готовность капитулировать: пленный был благодарен ей, он больше может не бояться, что ему не хватит сил принять смерть, как подобает мужчине.

Он что-то прошептал, почти прохрипел. Увидев, что Одессонк принял какое-то решение, один из гуронов с раскаленным топором в руках, который он собирался вонзить в бедро пленника, остановился и обратился к нему. Неужели Одессонк решил прекратить пытки, не дожидаясь, когда ирокез отдаст концы. Одессонк возразил ему, что нужно пощадить ранимые сердца белых женщин, ведь он сам — христианин. И он приказал всем отойти в сторону. Воины прекратили свои пляски, умолк барабан. Все молчали. Палачам даже было на руку закончить истязания этого ирокеза, потому что в последнее время они отвыкли от столь длительных тяжелых церемоний.

Воин, державший топор, отбросил его далеко в сторону, больше он ему был не нужен.

Ирокез сделал неимоверное усилие, чтобы хоть чуть-чуть распрямить свое окровавленное и истерзанное тело на столбе пыток.

Одессонк с томагавком в руке решительно зашагал к человеку, который наконец-то обретет смерть,

***

Прежде чем умереть, ирокез сказал несколько слов.

— Сюда идет Уттаке. Он убьет всех вас, паршивые собаки!

Это высказывание было расценено как добрый знак, открывший пленнику дорогу в рай.

А г-н де Фронтенак вместе с г-ном де Кастель-Моржа решили повидать предводителя Пяти Народов.

Вокруг Квебека собирались воины из племен алгонкинов. гуронов и абенаков, все только и говорили, что о войне, и к разговорам примешивались звуки барабанов.

Одессонк обратился к своим молодым воинам: «Братья, пришло время собрать все свое мужество и заполнить стрелами ваши колчаны. Мы не должны допустить, чтобы, в ваших лесах распевали песни войны. Мы развеем нашу скуку и научим наших врагов проигрывать нам».

Г-н де Фронтенак и г-н де Кастель-Моржа вопросили графа де Пейрака сопровождать их во время визита к Уттаке. Несмотря на то, что они отправлялись на мирные переговоры, они все же решали предстать в более сильном составе. Им хотелось узнать, почему Уттаке решил нарушить мирный договор, заключенный ирокезами несколько лет назад.

Сложность данной миссии заключалась в том, чтобы удержать союзников-ирокезов от поспешных действий. Подобные истории бывали и раньше, и Фронтенак всегда чувствовал себя как рыба в воде. Он обожал эти встречи с индейцами и ирокезами, красоту их речи, их хитроумные суждения. Ему доставляло истинное наслаждение очаровать их своей ловкостью и еще тем, что он думал и чувствовал так же, как они.

Флоримон высказал желание присоединиться к экспедиции. На личном фронте у него образовалась пустота: его блондинка исчезла, что его немного беспокоило. Уж не заперли ли ее в наказание родители? Не кто иной, как Ефрозина Дельпеш выследила их и предупредила родителей девушки: «На вашей крыше я увидела следы на снегу. Не иначе это вор; либо ухажер шастает к вашей дочке по ночам».

Флоримон немного побаивался галантерейщика Мерсье, тот был довольно жестким человеком, вот почему он с удовольствием ухватился за идею отправиться в военную экспедицию к ирокезам.

Когда отряд был собран, то все участники демарша уселись в каноэ и покинули Квебек под напутственные возгласы жителей.

На время своего отсутствия губернатор передал бразды правления майору д'Авренсону.

Жоффрей де Пейрак взял с собой в поход графа д'Урвиля и двадцать своих людей.

— Когда вы увидите нашего уважаемого Уттаке, — сказала Анжелика мужу перед отъездом, — передайте ему, что для меня была большая честь получить от него подарок, вышитый ирокезскими женщинами. Я храню его в моей сумке, которая всегда у меня под рукой. И еще скажите ему, что я благодарная ему от всего сердца, что они спасли нас от голода прошлой зимой. Мои чувства и подарок Уттаке являются для меня залогом нашей дальнейшей дружбы.

Как всегда в минуты расставания, она постаралась скрыть от него свою тревогу.

Прошедшая зима научила ее преданной любви. Она подарила им споры и примирения, часы любви и откровений, совместные планы на будущее, мечты о возвращении во Францию. Но главным было не это, а их безудержная жажда жизни, желание быть вместе все годы, отпущенные им Богом.

Как объяснить ему это? Ее красивые глаза смотрели на него. И как обычно, он, казалось, догадался, о чем она думает, и немного посмеивался над ней.

— Берегите себя, — сказал он. — Я не хочу ни в чем ограничивать вашу независимость, моя маленькая храбрая красавица, и не собираюсь приставлять к вам караульного. Но мне хотелось бы, чтобы вы, гуляя по городу, всегда имели при себе один из ваших пистолетов… готовый выстрелить.

***

В трактире «Корабль Франции» г-н де ла Ферте и г-н де Бардань распивали очередную бутылку.

— В нашем распоряжении была целая зима, но мы не смогли завоевать ее, — говорил герцог тихим голосом, временами переходившим в шепот. — Зима прошла, а мы ничего не добились. Мы были уверены, что легко покорим ее. Ведь это так, мы действительно так думали? Она совсем рядом, но чем ближе мы приближаемся к ней, тем чаще мы теряем ее из вида. Она легко разрушает все наши ловушки. Что мы знали до нее? С какими женщинами мы общались? Почему сейчас мы лишены всего? Вот увидите, господин королевский посланник, вы тоже столкнетесь с тем, чему нет объяснений. Вы разобьете себе нос о зеркало, решив, что за ним ответы на все вопросы.

— Хватит пить, — резко прервал его Бардань.

— А что еще делать в этом проклятом городе?

Через открытое окно Вивонн посмотрел на реку, которая поднялась почти до набережной. Прекрасный нежный май в Канаде выглядел как истощенный ребенок с землистым цветом лица. Зима нехотя выпускала природу из своего плена. Снег сошел лишь на вершинах холмов да в подлесках. Берега имели унылый, грязный вид, ни травинки не проглядывало на земле, казалось, что она вовсе не желала менять свою зимнюю окраску.

Город тоже был заражен подобными настроениями. Он, как женщина после долгой болезни, смотрел на себя в зеркало и не видел ничего, кроме постаревшего, бледного и безумного лица. Военная экспедиция и волнения ирокезов служили причиной для нестабильности в городе. Никто не принимался за работу; никому еще и в голову не пришло выпустить животных из своих загонов.

К весне Анжелика заказала себе легкое бархатное платье нежно-зеленого цвета, как первый, распустившийся листок. Галантерейщик специально сохранил несколько отрезов ткани, чтобы женщины Квебека, уставшие от тяжелой зимней одежды, преобразились полностью. За такое удовольствие они готовы были заплатить любые деньги. У кружевницы Анжелика заказала чудный кружевной воротник с острыми концами, украшенными небольшими цветками.

Военный отряд отбыл лишь три дня назад, а в городе уже поговаривали о том, как долго тянется время, и волновались по поводу отсутствия новостей.

Несмотря на довольно сырой воздух, Анжелика тоже открыла окно и наблюдала с высоты за причудливой игрой течений в реке. Дул сильный ветер. От реки поднимался туман, он собирался белыми лохмотьями, как разбросанное птичье оперенье.

Их судьба была решена. Если король откажется от них, это причинит ей боль, от них отвернутся друзья. Которых они приобрели здесь, в Канаде… Да, она с грустью покинет Квебек, здесь она встретилась со своим прошлым, своей молодостью, здесь она приобрела все то лучшее, что есть в ней сейчас. Да, французский король еще в силах причинить им немало зла. Невольно она пожалела, что наступила весна и разрушила их уединение. Они прожили прекрасную зиму, а там, впереди, через месяц или два, поднимутся белые паруса и поплывут от острова Орлеан…

По улице шагал сын Польки, руки в карманах, шерстяной колпак надвинут по самые глаза, в зубах — трубка.

— Чего ты хочешь, толстощекий? — окликнула она его из окна.

Его послала мать: Жанин Гонфарель из «Корабля Франции» сообщила ей, что г-н де Бардань и г-н де ла Ферте подрались на дуэли.

Анжелике понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что речь идет о Вивонне, а когда до нее дошло, в чем дело, кровь прилила ей к лицу.

— Что ты там бормочешь?

Она выбежала к нему на улицу и забросала вопросами.

Посланник короля и герцог, как обычно, вместе выпивали в трактире и поспорили. Дело дошло до криков. По-видимому, г-жа де Пейрак была причиной их размолвки, потому что ее имя постоянно упоминалось разгневанными спорщиками.

Кто из них предавал ее имя позору, а кто встал на ее защиту и призывал искупить перед ней свою вину, этого не смогли понять присутствовавшие при этом свидетели.

Тем не менее они вышли на площадь и скрестили шпаги. Г-н де ла Ферте был ранен. Его отнесли домой, где за ним ухаживал доктор Рагно.

— А господин де Бардань?

По всей видимости, тот был жив и невредим. С трудом удалось приблизиться к нему, он так размахивал шпагой, как будто хотел уничтожить всех вокруг. Потом он вдруг отскочил в сторону и бросился бежать. Его друзья побежали за ним, ведь он кричал, что бросится в реку, но удалось ли им помешать ему?

Прежде всего Анжелика нанесла визит герцогу Вивонну. Она догадалась, что произошло; это было неизбежно, но ей хотелось бы, чтобы все случилось позже, когда прибудут корабли и доставят королевскую почту.

Она нашла герцога угрюмо сидящим около очага, а доктор заканчивал перевязывать ему руку.

— Что вы рассказали ему? — задыхаясь, спросила она. Вивонн рассматривал кровоточащую рану на своем бедре.

— Неужели этому идиоту недостаточно было ранить меня один раз?

— Он не идиот! Что вы ему сказала, раз он был в таком состояния?

Ну хорошо! Все! Он рассказал ему все…

Если бы не жгучее желание посмеяться над ним, он бы пожалел его. И действительно, он вызывал чувство жалости своей привязанностью к женщине, к этой женщине. Все они были к ней привязаны. Но это все равно что пытаться поймать ветер… Она была недоступна! Хотя когда она глядела на вас, то вам казалось, что у вас есть шанс…

— Но что же в ней есть такого? Что заставляет нас сходить с ума? — вскричал герцог, схватив Барданя за его кружевной воротник.

— Всех нас, меня, тебя, самого короля…

— Короля? — изумленно повторил Бардань.

— Как! Вы ничего не знаете? Да, короля! Он был без ума от нее, осыпал ее золотом, драгоценностями с головы до ног, устраивал для нее пышные празднества, а взамен… она стала мятежницей из Пуату.

— Что вы болтаете? — заревел Бардань.

И он побледнел так, как будто смерть коснулась его.

— А что! — насмехался Вивонн. — Не так уж она невинна, эта женщина с глазами сирены и обольстительными улыбками Он ходил за ней, как барашек на привязи, с самого ее приезда, ухаживал за ней, впадал в экстаз от одного ее взгляда. А она шесть лет тому назад скакала по своей провинции и призывала крестьян к восстанию против короля. Того короля, посланником которого является сам Бардань: знал ли он, что король носил ее в своем сердце, эту женщину, которая восстала против него и подняла против монарха его преданных вассалов?

Так вот же! Король отдал свое сердце мятежнице! Он видит только ее среди всех своих придворных дам. Только ее… Ее драгоценности, ее кожу, нежную, прозрачную, светящуюся, притягивающую ваши губы…

Именно после этих слов граф де Бардань встал и произнес:

— Выйдем отсюда. Мы будем драться.

Когда они оказались на площади, он набросился на герцога, не дав ему опомниться.

— Эти людишки неблагородного происхождения дерутся на шпагах, не соблюдая правил. Я уже упал, а он продолжал наносить мне удары. Правда, я не понял, почему упал, ведь этот укол в руку совсем не опасен.

— Вы были пьяны. И ваши слова лишь доказывают, это… Я с уважением отношусь к господину де Барданю, ведь за ваши слова он мог наказать вас смертельными ударами своей шпаги.

— Что я ему сделал, вашему любимчику?

— Вы серьезно ранили его чувства, указав ему на промахи и на возможное недовольство короля. Рано или поздно, он все равно узнал бы об этом, но здесь, изнуренный тяготами зимы, он не захочет больше жить.

— Да ничего подобного' Сидит себе преспокойненько дома и хвастает перед своими холуями, как он расправился со мной, да еще поджидает вас, чтобы и вам поведать о случившемся. О, это зеленое платье…

— Что в нем такого, в этом платье?

— Оно вам к лицу. Вы восхитительны. Но оно простовато, моя дорогая. Король захочет увидеть вас в более роскошных нарядах.

— Король хотел бы увидеть меня мертвой, а ваша сестра тем более… Но хватит этих разговоров о короле.

Если бы он не был ранен, она схватила бы его за кружевное жабо и как следует встряхнула его. Вместо этого она осыпала его проклятиями.

— Да кто вы такой, чтобы так судить о вашем окружении? Пустое место! Я не вижу вас, вы для меня не существуете. Вы считаете, что вам все позволено. Вы смотрите на людей как на ничтожеств, которых одной рукой можно смахнуть с дороги. У вас нет ни сердца, ни совести, ни очарования, ни уверенности в своей карьере. Ни вы, ни ваша сестра не смогли убедить меня в обратном, я всегда знала, кто вы есть на самом деле: бездушные, наглые людишки, невежественные, заносчивые и бессердечные. Вы считаете, что количество родовых поместий может заменить благородство рода и характера. Вы сами настоящий идиот, раз вы не понимаете, что ваша собственная злоба уничтожит вас. Вы можете лишь сожалеть о своем жалком паразитическом существовании. Из-за таких, как вы, счастье людей может быть омрачено. Вы проливаете свой яд повсюду, но я заставлю вас заплатить за это, обещаю вам. Возможно, это случится очень скоро. Король примет меня при дворе, вы знаете это. И вот тогда берегитесь, я отомщу за своих друзей. Если вы — мой враг, я уничтожу вас…

— Не говорите так со мной! Я слишком привязан к вам! — воскликнул Вивонн и вскочил так резко, что с трудом устоял на раненой ноге, а доктор от удара чуть не свалился в огонь.

— Не двигайтесь, ваше высочество, я должен закончить перевязку.

— Вы все преувеличиваете. Я ничего не имею против вас, Анжелика, — продолжал герцог. — И меня мало волнуют интриги, которые вызовет ваше возвращение. Вы хорошо знаете Версаль. Там каждый играет сам за себя, но плохо, если король проиграет. Моя сестра ошибается, думая, что она королева и останется ею. Если бы она была ею, то мне не пришлось бы отправляться в изгнание и напоминать о себе, чтобы выйти из тупика. В этом вы правы. Она растратила себя в изнурительных интригах, защищая удовольствия и почести, которыми даже не воспользовалась. Вы же будете выступать в роли новичка. Если вы вернетесь в Версаль, я ставлю на вас. Король тоже устал от тех, кто его окружает. Вот почему он помнит о вас. Вот почему он повернулся к этой ханже Ментенон… Ха-ха-ха. Я не так глуп и не так уж плох, как вам кажется. Если вы выиграете, я не причиню вам вреда.

— Хорошо, я запомню это, — сказала она, успокоенная его уверениями. — Но я вас предупредила.

Повернувшись, чтобы выйти из комнаты, она почувствовала, как три пары ненавидящих глаз уставили на нее свои пистолетные дула. Когда она вошла в эту комнату, довольно темную и освещенную только огнем в камине, она не обратила внимания на остальных присутствующих, ее волновал только Вивонн, лишь ему она хотела высказать все, что лежало на душе. Теперь же она увидела, что здесь и Сент-Эдм, и барон Бессар, и преданный лакей, который держал тазик с водой, пока его хозяину промывали рану.

По-видимому, им не понравилось, что в разговоре с Анжеликой герцог открестился от своей сестры. Любовница короля могла подкупить их либо угрозами о разоблачении их прошлых преступлений удерживала их на своей стороне.

От этих разъяренных взглядов у нее осталось не самое лучшее впечатление. «Я подписала себе смертный приговор, — подумала она, — тем хуже, будь что будет».

Она быстро шла по улице, почти задыхаясь. Ее беспокоило состояние Барданя. Зная его характер, она была настроена не так оптимистично, как Вивонн.

Бардань был наделен богатым воображением, и он больше доверял своим чувствам, нежели реальным событиям, Источником самых больших радостей для него были его собственные мечты. Когда он влюблялся, то считал, что способен сотворить любимое существо по образу и подобию, придуманному им. Да и себя он считал таким, каким хотел видеть, но каким не был. До сих пор ему удавалось соблазнять соседских барышень или же девушек из Ла Рошель. Анжелика была для него загадкой. Он тешил себя иллюзиями, что способен разрешить ее, но сегодняшний день сбросил его с небес на землю. Анжелика бегом поднялась по аллее парка. В подлеске около дома еще лежал снег.

В вестибюле она увидела офицера из свиты г-на де Барданя: тот метался по комнате как загнанный зверь. Он переставлял стулья со своей дороги и складывал в чемоданы и сундуки вещи, сваленные на секретере.

Г-н де Бардань появился дома два часа назад, у него был испуганно-растерянный вид, и он заявил, что они немедленно покидают «эти проклятые места».

— Куда он пошел?

Он заявил, что переезжает в небольшое дворянское поместье, в стороне от города, посреди долины Абрахама. Он взял с собой кое-что из одежды, личное оружие и две книги.

— Но там, наверное, очень сыро и нет никаких удобств! Почему вы не отправились вместе с ним?

— Он потребовал, чтобы я остался сторожить дом. Нужно еще упаковать его книги, подготовить все к переезду, позаботиться о слугах. Но все это, конечно, лишь предлог. Он очень хотел остаться один. Он взял с собой лишь слугу.

Анжелика спросила, который час.

Было пять часов вечера, на улице еще достаточно светло. Дни становились все длиннее.

— Я пойду навещу его, и возможно, мне удастся успокоить его и вернуть домой.

— О да, мадам, прошу вас, сделайте это. Только вы сможете повлиять на него. Он был в таком состоянии, как будто его, а не г-на де ла Ферте ранили шпагой на дуэли.

— Что же произошло?

— Как, вы не знаете? Вы же были причиной их встречи!

— Возможно! Но я не присутствовала на ней. Я не знаю, о чем они говорили, прежде чем бросили свои перчатки друг другу в лицо.

— Признаюсь, я тоже не знаю. Но я догадываюсь, что любое вмешательство с вашей стороны принесет ему пользу. Он тысячу раз повторял мне, что любовь, которую он испытывает к вам, разрушила его жизнь. Но сейчас он боится, что она разрушила и его карьеру; эта мысль может подтолкнуть его к ужасному поступку, ведь он так дорожит своей службой у короля.

— Он, без сомнения, окажет мне не самый радушный прием.

— Вовсе нет. Вы сумеете с ним поладить.

Прежде чем отправиться к Барданю, Анжелика зашла домой предупредить, чтобы ее не ждали к ужину. Дома никого не оказалось. Все были на прогулке и искали на открытых лугах первые крокусы. Тогда Анжелика поручила одному из стражников бастиона предупредить Иоланту, когда она вернется с детьми после прогулки, чтобы они не беспокоились, возможно, ей придется задержаться дольше, чем она рассчитывает. Ей предстоит нанести еще несколько визитов.

Сначала ей в голову пришла мысль заглянуть в «Корабль Франции», но она тут же отбросила ее; самое главное было узнать, в каком сейчас состоянии Никола де Бардань.

И она поспешила к долинам Абрахама. Долины эти простирались сразу же после холмов Мон-Кармеля и являлись самой высокой точкой прибрежного мыса; часть их еще была покрыта снегом. По ним проходило несколько довольно утоптанных тропинок; это крестьяне или индейцы прокладывали себе дорогу, направляясь к Красному мысу.

Сердце Анжелики сжалось от тоски и тревоги в предчувствии мрачных событий. Кроме того, она была очарована красотой заката: волнующее и неповторимое зрелище разворачивалось перед ее глазами. Но что же могло произойти?

Люди вдруг показались ей маленькими, ничтожными существами, похожими на суетливых муравьев. Смерть была так близка и так реальна; достаточно одного жеста, и она навек остановят бьющееся сердце, обозначив конец жизни. А сама жизнь — лишь блестящая мишура, песчинка в грандиозном царстве Природы.

Ее поразила хрупкость собственного тела и призрачное бытие всех людей на земле. Жизнь! У кого есть право отнимать ее у других, это самое большое богатство, дарованное человеку, эту величайшую тайну, это сокровенное обещание. Она объяснит это Барданю, заставит его взять себя в руки. Что значат все эти хитросплетения слов, имен и трагедий? Что значит король? По сравнению с таинством жизни — ничего. Жизнь неподвластна королю и его настроениям.

Издали она заметила дом, огороженный забором, и замедлила шаг. Если Вивонн и правда все рассказал бедному Никола, то, безусловно, молодой человек страдал от унижения и разочарований.

Но, несмотря на известную наивность и легкомыслие, Бардань не был глупым. Но на этот раз его богатое воображение могло породить у него пессимистический взгляд на мир и утопить его в отчаянии.

Подходя к дому, Анжелика безумно волновалась. Здание было одноэтажным, ставни были закрыты. Со стороны кухни доносился звук разрубаемых поленьев.

Прежде всего она обошла вокруг дома, чтобы найти окна гостиной или же комнаты, где посланник короля мог уединиться и предаваться своей тоске. Приблизившись к одному из окон, откуда струился свет, она уже готова была увидеть страшную картину: ноги трупа, болтающиеся на уровне ее глаз. Но она появилась вовремя и вздохнула с облегчением: г-н де Бардань сидел в кресле рядом с камином. Полумрак, царивший в комнате, скрыл выражение его лица. Он казался немного подавленным, но, судя по всему, он еще не принял никакой яд. Он предавался своим грустным мыслям и являл собой образец неудачника, впавшего в немилость и удалившегося в глухомань. Должно быть, кто-то постучал в дверь, потому что она увидела, как он вдруг поднял голову. Вошел слуга с подсвечником в руке; поставив его на стол, он хотел добавить одеяла к наспех застеленной кровати. Бардань отослал его, ему хотелось побыть одному. Лакей хотел было помочь своему хозяину снять сапоги и портупею, но Никола де Бардань нетерпеливым жестом приказал ему удалиться.

Как только слуга ушел, Анжелика вернулась к двери и проникла в дом.

Она прошла в глубь вестибюля и открыла дверь комнаты.

Ее появление не вызвало никакой реакции у Никола де Барданя. Языки пламени освещали его заострившиеся черты. Он постарел лет на десять, ив глазах его не было ничего, кроме безысходной тоски. Анжелика, сняла пальто и бросила свои перчатки на край стола. Он не предложил ей сесть, и она глазами поискала стул или кресло, но он внезапно вскочил, и она, окаменев, осталась стоять.

— Ведь я же рассказывал вам, что этот двуличный человек поступил со мной немыслимым образом. Я и догадываться не мог, ведь я считал, что именно он рекомендовал меня королю за мои заслуги; он послал меня в Канаду, зная, что я найду вас здесь.

— Ваши откровения в Тадуссаке еще раз доказали мне, что жребий брошен, а судьба наша в руках правителей. В Париже интересовались нами. Наступил тот момент, когда мы должны были решить, в каком направлении развитие событий будет благоприятно для нас. Нужно было скрывать свое прошлое, развеять любые сомнения, не позволять распространяться слухам, доказать наконец, что мы вооружены и в чем именно сила нашего оружия.

Он слушал ее, а с лица его не сходила гримаса отвращения.

— Узнаю ваши расчеты и ваши хитроумные ходы. Как я сожалею, что встретил вас тогда, когда вы вышли из кареты такая несчастная, дрожащая от страха и холода, опустив глаза; вы держали на руках ребенка и прятали его от взглядов окружающих, и сами вы пытались улизнуть от моих вопросов, в которых не было ничего опасного, обычные вопросы о причинах прибытия в наш город.

Анжелика сначала не поняла, о чем идет речь, и лишь потом вспомнила, что Бардань видел ее в городе, когда она приехала туда с г-ном Берном, из сострадания вызволившим ее из тюрьмы. На руках она держала Онорину, а сквозь платье она чувствовала, как горит на ее коже лилия, выжженная каленым железом.

Действительно, тогда она привыкла ходить опустив глаза, чтобы никто не заметил их цвета; это было одной из примет, по которым ее разыскивали.

— Как я сожалею об этом вечере, об этом часе, — вздохнул Бардань, — я не знал тогда, что мой конец уже близок, я был счастливым человеком, Я ничего не замечал. Я любил женщин, почести, веселую жизнь… Внезапно в моей жизни все круто изменилось: один лишь ваш взгляд, и я влюбился как мальчик, в первый раз, и говорил себе: «Так вот какая она, Любовь!»

В его глазах она прочитала обвинительный приговор, и тут ей вспомнились размышления отца Мобежа.

«Женщины, которых постигла участь быть красивыми, живут отличной от нас жизнью, их судьбы не похожи на судьбы остальных людей. Одним своим появлением по воле случая они способны изменить ход нашей жизни…»

— Начиная с этого момента, — продолжал Бардань, — все было безумием, цепью непоследовательных событий. Вы управляли мной, как кукольник управляет своими игрушечными актерами, дергая их за ниточки. Я, должно быть, рассмешил вас, когда в Тадуссаке упрекнул вас в том, что вы соблазнились браком с этим авантюристом, в надежде обогатиться и подняться на более высокую ступень в обществе. Теперь я понимаю, что выйти замуж за пирата вовсе не означало для вас восхождение к вершинам, а, напротив, падение… Если бы этот пират не был столь благородных кровей! Ведь это был граф де Пейрак, человек из ближайшего окружения короля. Вы разыграли для меня прекрасную комедию. Все было именно так, не правда ли?

— Да, только гораздо сложнее, мой бедный друг, — вздохнула она.

— Вас это забавляет! Вы играете сердцами как бродячий циркач горящими факелами.

Анжелика поняла, что его апатия уступила место гневу. Теперь уже она начала выходить из себя.

— Могла ли я рассказать вам о себе всю правду? — воскликнула она. — Могла ли я в Тадуссаке помешать вам строчить письма королю обо всем, что вам придет в голову? Вы никогда не слушаете, о чем я говорю. Вы никогда не хотели услышать то, что я пыталась вам объяснить, если это не соответствовало вашим настроениям. Мне было очень тяжело, практически невозможно рассказать вам все… Этому было много причин… Часто мы оказывались в такой ситуации, что разглашение правды было бы опасно и для меня, и для вас… А кроме того, вы так чувствительны и благодушны; вам хочется, чтобы все происходило, как вам этого захочется. Правда может причинить вред вашей душе, сейчас именно это и происходит. Приходится молчать, лгать, лишь бы оградить вас от неприятностей. Да, Никола, рассказать всю правду вам невозможно, потому что вы не хотите ее слышать.

Ее упреки, казалось, нисколько не смутили Никола де Барданя.

— Напрасно вы пытаетесь оправдать свое лицемерие, — парировал он. — Ваша карта бита, теперь мне все ясно. Меня удивлял ваш отказ выйти за меня замуж; для меня это был бы неравный брак, но я готов был пойти на это ради любви к вам. Теперь же я понимаю причины вашего отказа. Вы пренебрегали мной, ведь я был ниже вас по положению в обществе. Вы были женой первого вельможи, любовницей короля…

— Когда за твою голову назначена определенная цена, когда тебя разыскивает полиция… Это довольно веские причины для молчания… И оставьте в покое короля. Он ничего не добился от меня, и я никогда не была его любовницей.

— Почему же?

— Он мне не нравился.

Она сказала это легко и с оттенком превосходства в голосе, еще раз напомнив о том, что в любви нет дела до королей, все решает женщина Бардань оторопело глядел на нее.

— Как вы можете, кто вам позволил говорить о короле в таком тоне!

Увидев, что она засмеялась, он закричал:

— Ничто для вас не дорого!

Она продолжала смеяться, и он помимо своей воли снова восхитился ею, ее взглядом, то нежным, то дерзким, она была очаровательна, и отчаяние вновь охватило его.

— …Судьбе было угодно, чтобы я встретил вас, — прошептал он. — Вы прикрылись маской скромной труженицы, вы были сама скромность и добродетель. Ни один мужчина в мире не любил женщину так, как я любил вас.

— Все так говорят.

— Но это правда. Вы обвиняете меня в том, что я чересчур идеализирую окружающий мир, но согласитесь, я был рожден не для того, чтобы стать жертвой тщательно продуманного маскарада и испытать столь горькое разочарование. Вы погубили меня.

Его голос дрожал от невыразимого страдания, и она потянулась к нему. Но внезапно он выпрямился.

— Не подходите! — приказал он.

Всеобвиняющий огонь горел в его глазах.

— …Я слишком желал вас. Страдания и наслаждения истощили мою жизнь. Встреча с вами не принесла мне ничего, кроме зла. Теперь я ясно вижу, насколько вы опасны, разрушительны. Вы внушаете мне ужас. Убирайтесь!

Терпение Анжелики лопнуло, и ее захлестнуло возмущение подобной несправедливостью.

По-видимому, сказала она холодно, г-н Бардань прекрасно научился обвинять других во всех своих неприятностях, в том, что именно она внушила ему страсть к своей персоне, хотя для этого она со своей стороны не подала ни малейшего повода. Но как бы трогательны ни были его воспоминания и сожаления, она-то предпочитает быть самой собой, а никак не женщиной с опущенными глазами. Он встретил ее униженную, загнанную в угол, и сохранил об этом душераздирающие воспоминания; так не будет ли он так добр, чтобы позволить ей не разделить его ностальгию… Она имеет полное право жить с высоко поднятой головой, не чувствуя себя оскорбленной, именно теперь, когда она наконец-то вновь обрела потерянное когда-то высокое положение, а ее ребенок — свое настоящее имя — Онорина де Пейрак. И сегодня это незаконнорожденное дитя посещает монастырь урсулинок, она окружена друзьями. И напрасно он взывает к ее совести, пытаясь пробудить в ней раскаяние. Тем хуже для него, Барданя, если он смотрит на нее как на преступницу и жаждет мщения: она-то всегда питала к нему только самые искренние дружеские чувства. Теперь она обойдется без его дружбы. Он ничем не отличается от остальных мужчин, которые любят лишь тех беззащитных женщин, полностью зависимых от их тирании…

Когда она замолчала, задыхаясь от волнения, она поняла, что лишь усилила его страдания, доказав ему, как мало места он занимая в ее жизни; счастье, что она просто не убрала его со своей дороги, как ненавистного врага, как жалкое насекомое.

Он был бледен как полотно.

— Любовь! — прошептал он, почти простонал. — Люди влюбляются! И любят! Любовь завоевывает все ваше существо, кажется, что она пришла к вам навсегда. Но однажды вы понимаете, что она уходит… Однажды вы вынуждены смириться с тем, что это был лишь свет далекой звезды, мираж… Он коснулся вас и исчез, даже не обратив на вас внимания.

— Вы опять поддались игре вашего воображения, Никола де Бардань, — возразила она. — Вы прекрасно знаете, что я обратила на вас внимание… Даже более того…

— Уходите! — он пальцем указал ей на дверь. Анжелика взяла перчатки и надела пальто.

— Хорошо! Я ухожу! Я приду, когда вы будете более благоразумны.

И она вышла. Пройдя через темный сад, она оказалась около ограды, и взор ее остановился на бескрайней долине Абрахама. С вершин Мон-Кармеля дул свежий ветер.

Вечерний туман и багровые облака заката уступили место строгой торжественной ночи. Лишь одинокая луна светила на черном небосводе.

«Бедный Никола, — думала Анжелика, шагая к дому. — Он слишком многого от меня хочет».

Грусть охватила ее оттого, что она так рассердилась на него. Ничего, она придет завтра и уговорит его. Она сумеет доказать ему, что не собиралась обманывать его, а тем более заставлять его страдать, используя для этого всю хитрую злобу, в переизбытке которой он упрекал ее. Она убедит его своей привязанностью к нему и уважением, которое она всегда к нему испытывала.

Анжелика перебирала в уме все утешительные слова, которые она скажет завтра бедному влюбленному; его всепоглощающая страсть волновала ее, она чувствовала, что ей его не хватает. Анжелика поднималась по тропинке, которая приведет ее к подножию Мон-Кармеля, а оттуда она спустится прямо в город, в сад губернатора, потом на Оружейную площадь.

Она успела бы их заметить раньше, если бы не шла опустив глаза. Но это ничего не изменило бы в той угрожающей ее жизни ситуации; ведь она была одна посреди пустынной долины, откуда не донесется ни звук ее голоса, ни крик о помощи. Они тем временем, должно быть, забавлялись, видя, как она спокойно направляется к ним, погруженная в свои мечты…

Внезапно, подняв глаза, она увидела их на вершине холма, по которому она взбиралась. Три темных силуэта мужчин, освещенных лишь лунным светом.

Расстояние между ними было слишком коротким, и она сумела распознать всех троих. Со шпагами в руках, барон Бессар и граф де Сент-Эдм в сопровождении широкоплечего лакея поджидали ее.

***

Проклиная свое легкомыслие, Анжелика призналась себе, что должна была предвидеть подобную ловушку.

Покидая несколько часов назад дом герцога де Вивонна и встретившись взглядом с ненавистью в глазах его статистов, она подумала: «Я подписала себе смертный приговор!» Они проследили за ней и поджидали ее в стороне от города, посреди этой пустыни, заглушающей любые ее крики.

Ее сердце бешено забилось.

«Он предупреждал меня, чтобы я брала с собой оружие!»

— Убийцы! — закричала она.

В ее голосе послышались нотки раненого зверя и победный клич индейца, вызывающего врага на бой.

Она повернула назад и побежала в обратном направлении. Они кинулись за ней. Затем произошло то, что позволило ей немного оторваться от преследователей. Она споткнулась о снежный бугорок, упала и съехала вниз на своем пальто, как на санях, по ледяному склону. Вставая, она испугалась, что вывихнула лодыжку, и попыталась пройти несколько шагов. Она заметила, что в стане ее врагов царит некоторое замешательство, они не решались проделать такой же путь. Наконец они продолжили погоню, решив обогнуть ледяной склон. Анжелика собрала все силы в закричала:

— Господин Бардань! На помощь!

Она подобрала свои юбки руками и бросилась бежать, не отводя взгляда от темного пятна впереди: дома королевского посланника.

За своей спиной она слышала глухие шаги, которые были уже близко. Почувствовав, что они буквально наступают ей на пятки, она резко повернулась к ним лицом. Она противостояла им без оружия. Напрасно ока глазами пыталась найти хоть какой-нибудь камень, чтобы бросить в них, как в стаю волков. Увидев, что она ждет их, барон Бессар и лакей, прибежавшие первыми, остановились, задыхаясь. Они держались от нее на расстоянии нескольких шагов и не спускали с нее глаз.

Во взгляде барона светилась злобная радость; он ждал, когда к ним присоединится старый Сент-Эдм, который спешил к нему на кривых ногах, волоча за собой шпагу; жалкое подобие короля Лира, у которого глаза разгорались от предстоящего убийства…

Анжелика вновь закричала что было сил:

— Господин де Бардань! Вашу шпагу! Вашу шпагу!

— Слишком поздно, мадам, — сказал Бессар, — вокруг никого. Никто вас не услышит, вы умрете!

— Но… Что я вам сделала, несчастные? Как вы осмелились пойти на преступление? Вы ответите за зло.

— Кому?

— Королю! — бросила она, зная, что упоминание о нем напугает их.

— Дьявол помог нам и не дает вам приблизиться к королю. Мы здесь, чтобы помешать вам сделать это.

И он шагнул вперед.

Она отступила, не сводя с них глаз и как бы удерживая их на определенном расстоянии своим взглядом; но это не испугало их, они быстро поняли, что она полностью в их власти.

Мерзкий старикашка захихикал, и его дряблое тело затряслось в дьявольских конвульсиях.

— Хе-хе… хе-хе… Слишком поздно, красавица! Слишком поздно! Хе-хе-хе…

— Вы умрете. — В глазах барона читалась явная решимость выполнить задуманное. Он и лакей сделали еще один шаг вперед.

Они постарались окружить ее, не зная, что она им еще приготовила. Они насмехались над ней; все их внимание было сосредоточено на ней, они заранее предвкушали зрелище ее смерти. Это и помешало им вовремя заметить, что на них обрушился, как молния, как сокол, граф де Бардань со шпагой в руке.

Он оказался среди них так внезапно, как будто упал с неба. Одним ударом он поразил лакея, и тот тяжелой массой упал на землю, не успев даже крикнуть.

Развернувшись, он скрестил шпаги с Бессаром. После нескольких выпадов он выбил оружие из рук барона, который никогда не был силен в фехтовании, и вонзил ему шпагу в живот почти по самую рукоятку, затем резко вытащил ее, выпустив фонтанчик крови, и острым концом поразил горло противника.

Он отошел в сторону, чтобы сразиться с Сент-Эдмом; тот отбивался руками, как ослепшая летучая мышь. Он лишь слегка подтолкнул его, и тот упал. Точными яростными ударами он пригвоздил его к земле, поразив его в живот, шею, сердце, нанося всевозможные смертельные удары, как будто хотел прикончить ядовитое животное. Наконец, задыхаясь, он отошел в сторону и внимательно посмотрел на три поверженных тела, не проявят ли они малейшие признаки жизни.

Из всех троих самым изуродованным был Сент-Эдм, и он еще жил. Внезапно он поднял голову, с которой слетел пышный парик, его взгляд потускнел, кровь пошла горлом, и он замер бездыханный.

Подбежали слуга г-на де Барданя и наемный рабочий: один держал в руке пистолет, другой — палку.

— Мы здесь, господин, — закричал слуга. — Вам нужна помощь?

Бардань указал им на трупы, затем на край скалы, обрамлявший с юга долины Абрахама.

— Свяжите их, привяжите к шее камни и сбросьте оттуда в реку.

При свете луны лицо молодого человека казалось особенно бледным, и оно излучало ярость.

— В реку! Всю падаль в реку!

— Хорошо, господин.

— Даю десять экю каждому за эту работу… И еще десять за ваше молчание…

— Хорошо, господин, мы всегда к вашим услугам и к услугам короля, — ответил слуга, он всегда гордился тем, что служит в доме королевского посланника, наделенного особой миссией.

Что касается наемного рабочего, матроса, по пьянке отставшего от своего корабля, это был видавший виды парень, а за двадцать экю он готов был забыть, что убил родную мать. Тут же два молодца с необычайной быстротой связали бездыханные тела и потащили их к дому.

Оттаявшая земля пропиталась кровью.

Проследив за удалившимися слугами, Никола де Бардань повернулся к Анжелике и застыл в недоумении, решив, что она сошла с ума.

— Вы смеетесь!

— Ничего страшного, — ответила она. — Нет, я не смеюсь, но какое это удовольствие, не правда ли? Какое удовольствие!

— Да, — понял он и посмотрел на кончик шпаги, весь в крови и блестевший под лунным светом. — Да, это правда! Я тоже получил удовольствие… почти сладострастное, когда уничтожил их…

Нахмурив брови, он подошел к ней.

— Я узнал этих людей, что напали на вас. Они из приближенных герцога де ла Ферте. Это означает, что он послал их убить вас?

— Нет! Нет! — слишком быстро ответила она, потому что за решительным выражением его лица прочла желание бежать тут же в Квебек, взломать двери дома герцога и во сне прикончить его.

— Нет! Он ни при чем… Я уверена… Эти разбойники действовали по собственному усмотрению. Они… Они мне сами сказали об этом… Они хотели убить меня, потому что… Они боялись, что… что я их выдам…

Она вынуждена была замолчать, потому что голос ее задрожал от холода и пережитых волнений.

Граф де Бардань вложил шпагу в ножны и бросился к ней.

— Простите меня! Вы совсем без сил! Я просто скотина.

Он обнял ее.

— Благодарение Господу, я подоспел вовремя. Я вышел из дома, чтобы сквозь изгородь посмотреть, как вы будете уходить. Я услышал ваш крик, ветер донес его до меня…

Он крепко сжал ее в своих объятиях.

— …Ах, любовь моя! Я ужасаюсь при мысли, что с вами могла приключиться беда! Что значил бы мир без вашего присутствия!

Поддерживая ее, он довел ее до дома. В вестибюле Анжелика почувствовала себя немного лучше. Слышались голоса слуг, которые пришли за веревкой и переговаривались:

«Сначала займемся толстым… Старик совсем легкий, поэтому хватит двух ходок…»

Никола де Бардань на время оставил Анжелику, и она услышала, как он сказал слугам:

— Не снимайте с них одежду и украшения. Я не хочу, чтобы хоть малейший предмет навел на их след. За это я плачу вам еще десять экю. И знайте, что если один из вас ослушается меня — а рано или поздно это раскроется, — то сохраненный платок или кольцо с убитых будут стоить ему жизни.

— Хорошо, господин, — хором ответили слуги. В библиотеке Анжелика сама разожгла потухшие головешки в камине. Вошел Никола де Бардань и помог ей освободиться от грязной накидки. Он снял свою портупею и бросил все на край стола. Услышав звук сабли, ударившейся о дерево, Анжелика вновь в мыслях вернулась к ужасной сцене, разыгравшейся в долине. Отблеск холодной стали и кровь, капавшая со шпаги, вызвали у нее слезы, но это были слезы радости, внезапно охватившей все ее существо. Это была радость победы, торжества справедливости, которую немного заглушали жестокие картины трех трупов, трех бандитов, обрушившихся на нее.

С какой яростью Бардань разделался с ними! С каким исступлением! Ей до сих пор слышалось, как сталь пронзает плоть. Ей казалось, что она присутствовала при наивысшем проявлении правосудия; это было заслуженным наказанием ее врагов, и она присутствовала при этом.

Сраженные! Пронзенные шпагой! Отвратительные! Наконец-то! Хоть раз в жизни… До этого момента любое насилие было для нее мучительным, подобные зрелища угнетали ее, как будто она одна была причиной всего зла.

Но в этот раз все было по-другому. Да и она совершенно другая.

Она прижалась к молодому дворянину.

— Я всегда поклоняюсь Святому Михаилу, — сквозь рыдания произнесла она, — но только теперь я понимаю его. Нельзя все время позволять им… быть сильнее…

Она обвела свои руки вокруг шеи Барданя и спрятала свое лицо, прижав его к мускулистому мужскому телу.

— Я должна была избрать его своим покровителем… Святого Михаила…

Он ничего не понимал из того, что она бормотала по поводу Святого Михаила. Он чувствовал, что она нашла убежище в его объятиях, а когда она подняла к нему свои блестящие от слез радости глаза, он прочитал в них нежность и растерялся совершенно.

— Вам нужно… — сказал он, — вам нужно что-нибудь выпить, чтобы согреться, прийти в себя.

Но она удерживала его, она притягивала его лицо к своему, она искала его губы. Тогда он попытался расстегнуть ей корсаж и обнажить плечи.

Она отступила, чуть ли не оттолкнула его.

— Послушайте меня, Никола…

Он побледнел.

— Нет! Нет! Вы играете моими чувствами… Вы подносите напиток к моим губам, а потом прячете его.

— Я должна вам сказать…

— Нет!.. Я не позволю вам одурачить меня.

— Да послушайте же меня, Никола де Бардань, — крикнула Она, топнув ногой.

— Вы спасли мне жизнь, но неужели вы не видите, что я на пределе? Постарайтесь успокоиться. И выслушайте меня… На моем теле есть клеймо — лилия! Вы слышите меня? Клеймо на теле — лилия!

Он посмотрел на нее как безумный, но никак не мог понять.

— Да, — продолжила она, — мне ее поставили раскаленным железом, как всем убийцам, проституткам и ворам.

— И как мятежникам!

— Да, — в ее голосе послышался вызов.

Она взяла руку Барданя и провела его по своей обнаженной подмышке.

— Здесь! Вы чувствуете?

Кончиком пальцев он нащупал на спине проклятый контур от печати: цветок лилии. От прикосновения его холодной руки она содрогнулась.

— Вы узнаете ее, эту лилию?

Он коротко спросил ее:

— Почему вы рассказали мне именно сейчас?

— Чтобы вы не наткнулись на нее сами…

Он с недоверием смотрел на нее. Ее губы дрожали. Что это, страх перед разоблачением? Или же радость оттого, что она прочла в его взгляде смущение, какое испытала сама?

— Это… Это и было причиной? — прошептал он умирающим голосом. — Когда вы отказали мне в Ла Рошели?

Об этом она не подумала, но тут же поняла, что должна согласиться. Подобное внушение успокоит раны любви, которые она когда-то нанесла ему.

— Да! Что мне оставалось делать? Я была отверженной, а вы, вы были королевским лейтенантом!

— Это ужасно! Вы не должны были! Вы должны были… довериться мне!..

Он прижал ее к своей груди, затем медленно скользнул к ее ногам, на колени.

— Моя прекрасная служанка!

Рыдание сдавило ему горло. Она почувствовала, как его сильные руки стальным кольцом обхватили ее талию. От прикосновения к животу его лба у нее закружилась голова. Ее пальцы вцепились в волосы человека, стоящего перед ней на коленях. Но вместо того, чтобы оттолкнуть его тяжелую голову, она еще сильнее прижала ее к себе.

Его горячие губы вели ее к высшему блаженству. Он помог ей раздеться, его жесты были нежными и благоговейными.

Медленно он подвел ее к кровати, и они легли. Они смотрели друг на друга, ошеломленные совершенной свободой их обнаженных тел, которые могли сплетаться воедино и вновь отдаляться, следуя за приливами желания. Они позволили этому желанию вырваться наружу. Их руки и губы ласкали друг друга. Они растворились в бесконечном поцелуе, его горячее дыхание опалило их и блаженным теплом разлилось по жилам. И это могло теперь длиться вечно, пока хватит ни дыхания и сил.

Порывисто дыша, они предавались ласкам, и тела их, сплетенные воедино, охватило такое упоение, доходившее до страдания и толкавшее их в бездну страсти. Когда возбуждение достигло апогея, они погрузились в блаженство, пьянящее и пронзительное; они не могли себе представить раньше, что сладострастное слияние их тел будет таким всепоглощающим.

— Вы — сама честность! — шептал ей в ночи Никола де Бардань.

Что он хотел этим сказать? Что, перейдя границу, она честно предавалась наслаждению? Почему бы и нет? Ей было хорошо в его объятиях. Оба они были достаточно искушены в любви, поэтому в их первой ночи не было ни колебаний, ни стеснений.

Бардань отличался разнообразием в любовных утехах, он был чувственным, нежным и настойчивым, тем более что он сознавал, что именно ее он ласкал, целовал, обладал ею; его мрачное отчаяние уступило место любовной фуге и мысли, что он успокоит ее своими ласками и нежными словами. Его пышные речи смешили ее. Обнявшись, они провалились в сон, как будто в бездонный колодец, потом просыпались от прикосновения губ и вновь погружались в упоительный праздник любви.

В один из коротких промежутков забытья Анжелике приснилось, что какие-то мужчины преследуют ее, чтобы убить.

Она проснулась от своего крика, но молодой человек уже склонился к ней и целовал ее, чтобы успокоить.

Она вспомнила почти с наслаждением, что ужасные преступники мертвы, а она жива, и ее ласкает возлюбленный. Да, любовь никогда не оставит ее, любовь и жизнь!

А те, другие, — лишь жалкие трупы на дне холодной реки.

В порыве благодарной нежности она прижалась к груди мужчины и услышала, как бьется его сердце.

Розовый свет зари проникал в окна. Проснувшись в состоянии томного блаженства, она увидела Никола де Барданя около очага, бросавшего на вчерашние угли маленькие поленья и щепки.

В полумраке его слишком белая кожа почти светилась и отливала мрамором. Он подошел к краю кровати. Анжелика села и обхватила руками его колени. Так они и оставались какое-то время, прижавшись друг к другу.

Пальцы королевского посланника поглаживали кожу, где была роковая лилия.

— Сколько отчаяния в этом мире! — прошептал он. — Сколько утраченного счастья, сколько не праведных дел, совершенных в угоду принцам! А нужно лишь любить… и быть любимым… Почему я вовремя не понял это? Почему вы позволили мне зарыться в мои ужасы?

— Подумайте! А к чему бы привело вас мое стремление поколебать вашу уверенность исполнительного чиновника?

— Да! Вы правы! Вы совершенно точно судили обо мне. Я был слишком наивен, бежал от реальной жизни, боясь, что она разрушит мои иллюзии. А они меня так устраивали! В своем служении королю я видел чуть ли не божественный долг. В итоге я выбрал ложные пути. Я не мог понять, что главное в жизни — быть справедливым и работать над своей душой, а не философствовать впустую.

Тронутая грустными нотками в его голосе, она прикоснулась щекой к его гладкому круглому плечу. Ей было приятно чувствовать его кожу, и спокойствие незаметно пролетевших часов обволакивало ее. Так, поддерживая друг друга, беззащитные в своей наготе, как Адам и Ева, счастливые от сознания, что они существуют, они обменивались короткими фразами и воспоминаниями.

— Я был слишком глуп. Даже гугеноты, которых я хотел примирить самих с собой и вел их по дороге повиновения Богу и королю, гугеноты, которых я убеждал в своей дружбе и преданности, они презирали меня… Вы помните Манигола?

Она покачала головой.

— Я был покорен красотой и любезными манерами его старшей дочери, Женни. Сегодня я понимаю, что мое предложение о браке возмутило их: грязный папист просит руки их дочери. Они поторопились выдать ее за Жозефа Гаррета, простачка, но подходящего им по религиозным соображениям…

Анжелика не решилась рассказать ему, что чета Маниголов давно эмигрировала в Голдсборо, сейчас они гораздо менее фанатичны в религии; а что касается бедной Женни Манигол, то она исчезла навсегда в чащах американского леса, ее похитили индейцы, занимавшиеся грабежами.

Мысли Барданя все еще были в Ла Рошели.

— И именно тогда вы появились, обманщица и плутовка.

— Вы ошибались, я уже говорила вам. Для вас я родилась в тот день, когда вы впервые увидели меня. Я шла по мостовой Ла Рошель с корзинкой белья в одной руке и маленькой дочуркой — в другой. А мое будущее целиком зависело от вашей доброй воли. Разве не так?

— Вы правы, моя очаровательная служанка. Признаю, я был ужасным эгоистом. Вы так стремительно вошли в мою жизнь, я никого не видел, кроме вас, никто другой не существовал для меня. Мне и в голову не приходило поговорить о вами о вашем прошлом.

— Слава Богу, что вы не расспрашивали меня об этом… Если бы вы это сделали, я бы погибла.

— Я защитил бы вас, — слабо возразил он.

— Нет! Только не тогда… Вы бы ужаснулись, узнав о моих преступлениях, и выдали меня полиции.

Он покачал головой.

— Нет! Ужаснулся? Может быть! Но выдать вас! Никогда!

— За вас это сделал бы Бомье. Он рыскал повсюду, как крыса. У него уже были кое-какие подозрения. Он вызвал из Парижа Франсуа Дегре, думая, что тот признает во мне мятежницу из Пуату.

Она почувствовала, что он задрожал при упоминании о Дегре, и добавила:

— А вы?.. Ведь Бомье вовремя удалил вас, зная, что вы можете отнять у него его добычу.

Чтобы успокоить его, она нежно погладила его по бедру.

— Вот видите! И хорошо, что я солгала!

Ее ласка вновь пробудила в нем неистовое желание, и, опрокинув ее на подушки, он сжал ее в объятиях и обладал ею с безутешной яростью.

Когда она уходила от него, она попросила какое-нибудь оружие. Она и так достаточно пренебрегала советами, была чересчур неосторожна. Вполне возможно, что ее самые злейшие враги погибли вчера вечером, но она не хотела больше рисковать… Он предложил проводить ее, но она отказалась.

Уже рассвело, и она не хотела, чтобы их видели вместе в столь ранний час. Он приготовил для нее пистолет и запас пуль и пороха. Она стояла перед ним в своем зеленом платье н накидке, которую вычистил лакей. Она посмотрела на него.

— Итак? Вы утешились?

— Вашим отсутствием? Никогда. Горечью? Возможно… Когда-нибудь!

— В добрый час! Я нахожу, мой дорогой друг, что вы полны жизни.

Он с грустью покачал головой.

— Нет! Увы, когда вы говорите об этом, мне трудно поверить, что это я… Вы внесли в мою жизнь опьяняющий праздник с примесью страданий и боли. Возможно, я был рожден именно для этого! Не знаю. Но я ничего не хочу повернуть вспять. И жизнь продолжается! Какая мука!

— Прежде всего, вам предстоит пересечь океан и вернуться во Францию.

— Ах, да! Морское путешествие… Ужасная вещь! Вот уж прекрасное средство от любовных страданий. А потом еще борьба с Версалем…

— Вы все видите в черном цвете… Король уже проявил к нам обоим милосердие, и ему не в чем вас упрекнуть.

— Вы заблуждаетесь… Мое положение никак не зависит от того, помилует вас король или осудит. Он может поздравить себя с тем, что приблизит вас к собственной персоне, либо с тем, что обрушит на вас свой обвинительный скипетр и докажет всему миру, какой ценой вы заплатили за мятеж; какими бы ни были решения короля, я в этой истории останусь лишь посмешищем, которого обвели вокруг пальца, выставив напоказ его некомпетентность. При встрече с королем мне остается лишь склонить голову и принять на себя весь королевский сарказм. По части бичевания нашему государю нет равных.

— Хорошо! Но чтобы поддержать вас в столь трудный момент вашей жизни, я хочу напомнить вам об одном из ваших преимуществ перед ним. Несмотря на его язвительность и пренебрежение к вам, Никола, помните, что король лелеял ту же мечту, что и вы, но в этом случае вы выиграли, вы получили то, что не досталось ему…

— Для меня это будет огромным утешением, — сказал Бардань.

Он поднял голову, его глаза блестели.

— Быть может, как король, он будет внушать мне величественное поклонение, но как мужчина — только жалость

— Вот это прекрасная мысль! В свою очередь, я могу поздравить себя с тем, что воспоминание о нашей встрече прибавит вам достоинства и хладнокровия, когда вы предстанете перед королем.

— Но удастся ли мне избежать Бастилии? — вздохнул он. — Мне бы хотелось только одного: вернуться в мое имение.

— Уверяю вас, ваши мечты исполнятся. И я покидаю вас, завидуя, что однажды вы прибудете в свою деревню и проведете там чудесные дни в окружении приятных людей и божественной природы. Это будут счастливейшие часы вашей жизни.

Она обняла его за шею.

— Прощайте, мой храбрый Святой Михаил!

— Почему Святой Михаил?

Но ответ ему уже был не нужен. Что бы она ни говорила, теперь он переходил в другой мир, мир, где они уже никогда не встретятся. Его будущее, какими бы яркими красками он ни описывал его, вдруг предстало перед ним тусклым пятном. Он должен был расстаться с ней! Он должен…

Он держал лицо Анжелики в своих ладонях и взглядом целовал ее лоб, глаза, влажные губы, чуть распухшие после его яростных поцелуев. Никогда он не сможет расстаться с ней! Никогда! Но это нужно сделать!

Когда он заговорил, в его голосе перемешивались нежность и безграничная грусть:

— Сердце мое! Любовь моя! Прощай! Вы уносите с собой мою душу!

***

Анжелика поднималась по долине Абрахама. В том месте, где вчера ее ждала смерть, она остановилась. Было раннее утро, и воздух, необычайно свежий, чуть попахивал дымком. Полоски снега явно уменьшились, если день будет теплым и ясным, то они и вовсе исчезнут. Земля была более утоптанной бесконечными хождениями. Анжелика разглядывала эти следы прошлой битвы, и внезапно на нее снизошло чувство глубокой благодарности Господу, что он отвел от нее беду. Никогда еще смерть не была так близко от нее, но вот она жива, а ее враги мертвы.

Она продолжила свой путь, храня в своей душе, как самое дорогое сокровище, это прекрасное слово: жизнь. Жизнь, этот бесценный дар, который у вас могут отнять в любую минуту, но она еще обладала им, она несла его в своем счастливом гибком теле. Утро позолотилось лучами восходящего солнца. На горизонте легкие белые облака выстраивались в цепочку над розовато-медным озером, а из долин поднимался туман, оставляя на земле россыпи росы. Было ясно и свежо.

Анжелика направилась к городу. Из-за деревьев показался какой-то человек и вышел на тропинку, поджидая ее. Рукой она нащупала рукоятку оружия, которое дал ей Бардань. Любой прохожий внушал ей подозрение здесь, в долине Абрахама. Но, приглядевшись, она узнала молодого Анн-Франсуа де Кастель-Моржа и, успокоившись, пошла ему навстречу.

У молодого человека был хмурый вид. Она окликнула его и улыбнулась, но это нисколько не развеселило его. Она увидела, что он необычайно бледен, казалось, что он во власти жестоких переживаний, которые не дают ему говорить.

— Что происходит, Анн-Франсуа? — обеспокоено спросила она.

Дар речи внезапно вернулся к нему, и его ярость и гнев выплеснулись в его словах:

— Ага! Все та же карточная игра! В ходу только дамы и короли, а ненужный валет всеми отброшен.

Затем голос его стал глуше:

— До сих пор лишь одна мысль не давала мне сойти с ума: я знал, что вы окружены почестями, и для меня вы — лишь несбыточная мечта, по той лишь причине, что вы — воплощенная добродетель. А вы отдались Барданю. Ему повезло… Но почему? Почему? Почему не мне? Вам незнакомо такое понятие, как верность.

Столь резкое высказывание удивило ее, и она было открыла рот, чтобы ответить, но он опередил ее.

— Не отрицайте этого. Я прогуливался и видел, как вы выходили из этого дома…

— Господин де Кастель-Моржа, как часто вы бываете там, где вас вовсе не хотят видеть, — сухо ответила она.

— О, да! Это правда! — в его смехе слышалось разочарование. — Я слишком много вижу, много знаю, к моему несчастью…

Страдание невольно старило его юное лицо, он прошептал:

— … Вы влюбляетесь… а любовь уходит от вас… И однажды вы замечаете, что остались совсем один, у вас украли то, что еще вчера давало вам силы и могущество, и это наказание несправедливо.

Он повторил почти те же слова, что и Никола де Бардань. По-видимому, безответная любовь раскрылась перед ним лишь с одной стороны; он познал лишь ее жестокость, и Анжелика посочувствовала молодому человеку.

— Мой бедный Анн-Франсуа, что вы вбили себе в голову? У вас еще все впереди, и мир полон молодых улыбающихся девушек…

— … и глупых! И совершенно неопытных! Конечно, я мог бы довольствоваться ими. Но зачем в моей жизни появились вы? Вы были так добродетельны и милы, вы заставили меня поверить в то, что вы — воплощение моей мечты, реальное ее воплощение, а оказалось, что все это — мираж. Я давно не ребенок, и вы прекрасно знаете, что я полюбил вас, как мужчина любит женщину. Я разрывался на части, я жаждал обладать вами и в то же время знал, что вы не похожи на других женщин, ветреных и бесчувственных… Все мои надежды обрушились! Вы были для меня солнцем, центром вселенной, но вы не имели права…

— Права на что?

— Вы не имели права вводить меня в заблуждение до такой степени.

— Требования одних отнюдь не являются обязательными к исполнению для других, Анн-Франсуа. Вы должны знать это… если вы хотите иметь успех у женщин. Вы больше не ребенок, и в своем непреклонном эгоизме вы проявляете себя как мужчина. Любовь — действительно игра, судьба раздает карты так, как ей заблагорассудится, а слабых игроков, как правило, ждет поражение.

— Но как научиться быть сильным игроком, когда ваша жизнь зависит от одного взгляда или слова, а жестокий отказ приведет вас к отчаянию?

— Но в этом и состоит любовная игра, мое милое дитя.

— Не надо жалеть меня, я не ребенок. Вы сильная женщина и умеете преподнести себя без стеснения и боязни. Раз вы не обратили на меня внимания, значит, я не интересовал вас. Вы, как все женщины, все делаете ради своего удовольствия, и вам совершенно все равно, какие чувства вы вызываете: страсть, отчаяние или ревность.

— Ах, ревность! — с раздражением произнесла Анжелика. — Мне бы хотелось забыть о ней, хотя бы на несколько часов. Позвольте мне пройти, Анн-Франсуа.

Он медленно отошел в сторону и следил за ней взглядом, когда она проходила мимо него, как будто хотел вобрать ее всю, без остатка.

— Ваша власть безгранична, — сказал он. — Среди прочих вы околдовали и моего отца, но он даже не осмелился ухаживать за вами.

— Не болтайте глупостей, Анн-Франсуа. На мой взгляд, ваша семья и так достаточно вмешивается в наши дела; мне бы хотелось по меньшей мере сохранить о ней дружеские воспоминания, но если вы будете продолжать в таком тоне, то это будет невозможно.

От разочарования его сердце вывернулось наизнанку, и он почувствовал, что может убить ее, что он сильнее.

— Я мог бы вернуть вам ваш упрек, мадам, — ответил он, и в его улыбке сквозило превосходство, — по поводу неприятностей, причиненных вами моей семье. Как ни жестоки для меня мысли о том, что вы были в объятиях г-на де Барданя, поверьте, что не менее тягостно вообразить мою мать в объятиях графа де Пейрака.

Анжелика вовсе не горела желанием продолжить этот диалог, бессмысленный и глупый, а кроме того, хотела доказать этому юнцу, что она его вовсе не боится. Но когда его последние слова долетели до нее, она резко остановилась и повернулась к нему. Она побледнела, но владела собой и холодно бросила:

— Объяснитесь!

Она вернулась, чтобы выслушать его. Свет, падавший на ее лицо, делал его почти прозрачным. Никогда еще она не казалась ему такой красивой. Вызывающая жестокость ее взгляда унижала его. Она требовала от него ответа, как от расшалившегося ребенка, который нагрубил старшим. Поистине она обладала несокрушимой силой духа, и он ненавидел ее за это.

— Да! Мою собственную мать! — воскликнул он. — Ее и вашего мужа. Я их видел вместе, в тот день, когда вы уехали на остров Орлеан. Я был в замке Монтиньи, внизу… Я знаю все, что там, происходило в тот день… И еще об этом знает Эфрозина Дельпеш… Я видел, как она следила за моей матерью и поджидала ее у дома так долго, что отморозила себе нос… Спросите у нее. Вот вам и прекрасная карточная партия: два короля, две дамы, и тем хуже для валета, он не в счет…

Он был весь во власти этой навязчивой идеи и спрашивал себя, какие еще доказательства привести к своим словам.

— А чуть позже г-н де Пейрак передал моей матери дорогую безделушку, золотой кубок.

Внезапно она дала ему пощечину, как будто резко ударила хлыстом. Он держался за щеку и с трудом приходил в себя после всех волнений, а она была уже далеко, почти у самого города.

***

Пройдя через сад губернатора, Анжелика вернулась в город по Оружейной площади. Она шагала, никуда не сворачивая, как во сне.

Слова Анн-Франсуа до сих пор стучали в ее голове. Они отпечатались в ее мозгу, как будто их выжгли каленым железом. И помимо собственной воли, в ней зарождалась уверенность, что он говорил правду! Это была правда! Она чувствовала это, знала, видела. Она увидела это в неискреннем взгляде Эфрозины Дельпеш, когда та пришла к ней со своим обмороженным носом.

Она почувствовала это в смущении Сабины, когда, будучи в гостях в замке Сен-Луи, она заметила маленький золотой кубок и подумала: «Постой-ка, когда же он ей подарил это?»

Она могла сказать, что поняла это еще раньше, по той легкости, с которой г-жа де Кастель-Моржа ответила на ее вопрос о ране на виске. Слишком быстрым и беззаботным был ее ответ.

Дрянь!

Анжелика продолжала идти, не обращая внимания на тех, кого она встречала по дороге. Ей хотелось одного: побыстрее оказаться дома и запереться в своей комнате. Тогда она сможет спокойно подумать обо всем. Когда она подходила к Соборной площади, дорогу ей преградил кортеж, направлявшийся от монастыря урсулинок. Огромная толпа сопровождала носилки и повозки, на которых были установлены обновленные реликвии Святой Анны, сверкающие золотом.

Именно в этот день решено было перенести все реликвии на северное побережье Бопре, в новый храм, сооруженный из камня и заменивший прежний деревянный.

В толпе Анжелика заметила скульптора и его сыновей, его учеников, а также множество священнослужителей, которые должны были произвести обряд благословения для многочисленных «спасенных» Святой Анной. Среди этих спасенных был и Элуа Маколле, и маленькая Эрмелина. Его Высокопреосвященство посетит храм позже, в августе, на день Святой Анны.

— Вы идете, с нами, г-жа де Пейрак? — раздался голос из толпы.

Она машинально ответила: «Нет». Когда процессия прошла, она продолжила свой путь.

Она не услышала звонкий крик маленькой Эрмелины, когда та, увидев ее, выскользнула из рук Перрины и, как мышь, устремилась в соседние улочки. Ее мать и кормилица бросились за ней, надеясь поймать ее раньше, чем лодки на пристани поднимут паруса.

В порту уже заканчивались последние приготовления к путешествию. Самая большая лодка быстро заполнилась людьми, державшими реликвии; статуэтки и дарохранительницу.

Поскольку г-жа де Меркувиль и кормилица Перрина так и не вернулись с Эрмелиной, то двое других детей Меркувилей тоже сошли на берег и уступили свое место другим желающим.

— Скажи мне, — спросил молодой Гонфарель у Элуа Маколле, — о чем говорит этот дым, который зажгли колдуны на острове Орлеан?

В каждой руке он держал маленькую статуэтку. Покрыв их золотом, урсулинки красивыми росписями украсили платье каждой из них. Никто еще не видел таких изумительных статуэток. На огромной лодке подняли парус, ветер подул и погнал лодку вперед, вместе с поющими людьми, священниками и позолоченными реликвиями.

Только Маколле должен был отправиться на другой лодке, сопровождая погребальницу; сейчас он стоял и внимательно смотрел вдаль, пытаясь расшифровать знаки, посылаемые колдунами с острова Орлеан .

Вооруженные моряки подошли к лодке, И один из них сказал:

— Эй, Маколле! Дай руку, вместо того, чтобы любоваться пейзажем! Нашел время для мечтаний.

Но Элуа Маколле вовсе не мечтал. Он не сводил глаз с маленьких белых облачков, которые то тут, то там поднимались над островом. По мере того, как он расшифровывал послание, губы его шевелились.

— Что они говорят, Элуа? — Настаивал мальчик,

— Так и есть, — заметил один из моряков, — они сегодня слишком разговорчивы, эти жители острова. Но что они хотят, Элуа, ведь ты знаешь наизусть все их знаки?

— Они зовут на помощь! — ответил старик.

***

Анжелика вошла в дом с заднего хода и решила пройти через большую гостиную. Сюзанна уже была там, она натирала до блеска медные изделия и напевала.

Едва ответив на приветствие милой канадки, Анжелика быстро поднялась по лестнице и очутилась в своей комнате, как в убежище, где она наконец-то сможет осознать случившееся.

«Хороший урок для тебя! Хороший урок для тебя!»

Прислонившись к стене, она все повторяла эту фразу с горькой иронией.

Самым ужасным во всем этом она считала свою собственную глупость. Ее предали. Теперь она все потеряла.

Она обвела взглядом свою комнату и кровать, на которой она познала столько опьяняющих ночей с ним, и сердце ее поразила тоска и боль. Слепая ярость уступила место страданию. Схватив хрупкий сосуд, где они часто готовили себе превосходные напитки и утоляли жажду в минуты любви, она бросила его на пол и разбила вдребезги.

— Мадам, — крикнула снизу Сюзанна, — что случилось?

Анжелика взяла себя в руки.

— Ничего! — спокойно ответила она. — Просто разбилась одна вещь.

И, пытаясь сдержать свою ярость, она тихо притворила за собой дверь.

«Да, — подумала она, — просто разбилась одна вещь. Это разбилось мое сердце». Она прижалась лбом к стеклу. Прижав руки к губам, она постаралась сдержать крик, стон, который еще не перешел в рыдания. «Жоффрей и Сабина… Нет, это невозможно! Это не правда! Да нет же, правда! Это правда!»

Чудесное преображение Сабины говорило за то, что это правда. А в своем замке она хранила золотой кубок, подарок от него, который он преподнес ей просто так, без всяких причин. Без причин? Но теперь-то она знает эти причины. Когда же это произошло? Должно быть, во время ее пребывания на острове.

Этот кубок означал только одно: полное согласие между гасконцами, в этом можно было не сомневаться. Анжелике показалось, что она умирает.

Никогда! Никогда она не переживет этого; Жоффрей, склонившийся над Сабиной, его улыбка для другой женщины! Нет! Это невозможно! «О, Господи! Что со мной будет?»

На миг она вспомнила, что прошлой ночью была в объятиях Барданя, но ведь Бардань ничего не значил для нее. Это не имело никакого значения. Ничего бы и не произошло, если бы эти жалкие мокрицы не вывели ее из себя, задумав расправиться с ней.

А вот Жоффрей в своих поступках никогда не руководствовался случайностью.

Рыдание подступило к горлу, и она еще плотнее прижалась лицом к оконному стеклу.

«Я знала, я чувствовала, что случится что-то ужасное!»

Боясь потерять сознание, она отвернулась от окна, чтобы лечь на кровать.

Тут-то она и увидела Уттаке на пороге ее комнаты. Уттаке, ирокеза, предводителя Пяти Народов.

Это было всего лишь видение. Он тут же исчез.

Дверь была закрытой. Но она видела его как живого, его желтовато-коричневое лицо, его мощный торс, его грудь, разукрашенную боевыми цветами. Это был он.

«Уттаке! Это был Уттаке! Я видела его!»

Сердце ее забилось от нового страха. Почему вдруг она стала жертвой подобных галлюцинаций? События прошедшего дня, безусловно, повредили ее рассудок. Если только не…

Она вновь подошла к окну, вглядываясь в даль, где туман не поднимался к небу, а расстилался по земле и воде, становясь все гуще и гуще. Это был не туман, а клубы серого дыма, они внушали ей ужас, они скрывали в себе этот ужас.

Предчувствие парализовало ее, она еще не хотела поверить в это. Она различала вдали разбросанные языки пламени.

Горели селения на побережье Бопре.

Она поняла.

В то время, как армия поджидала их с юга, ирокезы наступали с севера. Видение Уттаке на пороге ее комнаты означало то, что он на подступах к городу.

Она бросилась вон из комнаты.

— Сюзанна! — закричала она. — Беги! Беги скорее! Беги к себе! Беги к матери и детям! Ирокезы! Ирокезы!

Сюзанна не произнесла ни слова и выбежала из дома.

Анжелика огляделась. Нужно что-то быстро придумать. Не раздаются ли еще победные крики ирокезов? Она вернулась в комнату и открыла сундук, стоявший около кровати. Она отбросила одежды и нашла пояс, который получила прошлой зимой. Она рассмотрела его: широкий и длинный, с бахромой из кожи, украшенный белыми и темно-голубыми камнями. Все говорили, что она обладает самым красивым доказательством мирного договора.

«Уттаке! Уттаке! Подари мне жизнь! Как я подарила тебе твою!»

Она сложила колье и взяла его с собой. В доме повисла тяжелая тишина, предвестник ужасной трагедии.

Она вышла в гостиную и открыла все двери. Детей, должно быть, отвела к урсулинкам, но где же Адемар и Иоланта? Быть может, внизу, доят коз? Она сняла со стены мушкет и спустилась в погреб в поисках слуг. Она обнаружила Адемара и Иоланту на куче сена; они достигли очередного перемирия. Увидев ее, они закричала от страха. Страх этот был тем более неуместен, поскольку Анжелика ужасно обрадовалась, что нашла их обоих.

— Быстро, быстро! — сказала она им. — Поднимайтесь. Ирокезы у города… Вам нужно заняться домом. Закройте все выходы. Не забудьте про чердак! Закройте ставни. Уберите лестницы. Ты, Иоланта, займешь пост у окна второго этажа, выходящего на улицу, чтобы подстраховать дом м-зель д'Уредан, если они войдут в город со стороны Клозери. А ты, Адемар, будешь следить из моего кабинета, если они спустятся с вершин Монтиньи…

— Да, ма… мадам, — ответил Адемар, застегивая свою униформу и стуча зубами от страха.

Выходя, она вспомнила о двух часовых, которые несли свою службу в маленьком форте, выстроенном на месте бывшего дома Банистера. Стоя на платформе, они обсуждали, что же могло произойти в доме, раз служанка г-жи де Пейрак выскочила из него как ошпаренная и припустила по полю быстрее, чем заяц убегает от лисы.

Анжелика предупредила их, что один должен остаться на посту, а другой — бежать и предупредить всех, а в первую очередь людей в доме г-на де Барданя. Пусть они караулят подступы за оградой Клозери и будут готовы ко всему.

Теперь она побежала вслед за Сюзанной. У замка Монтиньи она встретила группу мужчин.

— Только что здесь пробежала ваша служанка и сказала нам, что отряд ирокезов поднимается к Квебеку. — сообщил ей начальник казармы, который командовал этими людьми.

На всякий случай он отправил двух своих людей предупредить другие посты. Оставшиеся устанавливали небольшую пушку на подставку на четырех колесах; ее притащили с одного из кораблей графа де Пейрака.

— Нужно помешать им преодолеть склон горы, отделяющий от них город.

— Куда вы, мадам? — закричал ей военный, увидев, что она бросилась вперед.

— Я выйду навстречу Уттаке! Мне необходимо увидеть его! Я должна поговорить с ним!

— Как может женщина не бояться этого ужасного дикаря? — спросил молодой юнга у своего товарища; сам-то он был достаточно напуган первой встречей с ирокезами.

— Она вылечила его в прошлом году, в Катарунке, он был ранен и очень серьезно. Женщина никогда не испугается мужчину, которому она перевязывала раны и жизнь которого была в ее руках. А теперь пойдем. — И они пошли по дороге, ведущей в деревню. Чуть дальше они заметили впереди, группу людей, в центре которой были Анжелика и Сюзанна.

— Берришоны! крикнули им из толпы. — Пришел один из мальцов из их семейки!

Ребенок дрожал и рассказывал, как банда демонов набросилась на их дом; топорами они срубили ставни, потому что дверь была на засове. В это время ребенок был в маленькой хижине, в стороне от дома. Из своего укрытия он видел, как сняли скальпы с его отца, матери и дяди, как бросили в огонь его братьев и сестер, живыми, в огонь его собственного дома.

Сюзанна закричала: «Мои дети!»

Успеет ли она вовремя, чтобы оградить их от такой страшной судьбы? Она снова побежала так быстро, как умеет бежать канадка: это передавалось из поколения в поколение, и ее мать, и бабушка тоже бежали с полей, застигнутые ирокезами.

Жители соседних домов поспешили за ружьями и топорами. Наконец из Квебека послышался звон набата и барабанный бой. Вдали раздавались выстрелы.

Анжелика бежала так быстро, что ей не хватало воздуха, она боялась опоздать, боялась, что им не удастся спасти семью Леганей. Если ирокезы напали на Берришонов, значит, они уже обогнули мыс и двигались вдоль Лорреты, где они нападут на семьи гуронов. Барсемпью встретит их на Красном Мысе, но к тому времени город будет окружен.

На краю плато Анжелика услышала крики женщины, это была Сюзанна. Друзья удерживали ее, умоляя укрыться в убежище под кроной деревьев. Оттуда хорошо просматривался дом Леганей. Едкий дым уже поднимался над жилищем.

— Мои дети! Мои дети! — кричала Сюзанна, в отчаянии кусая свои руки.

Она хотела бежать на свою горящую ферму, но мужчины удерживали ее.

— Ты не успеешь выйти из чащи, как получишь стрелу прямо в сердце. Они там. Они повсюду.

Пока еще никого не было видно. Только в лесу на противоположной стороне склона чувствовалось чье-то присутствие.

Они были там.

Мужчины установили пушку и приготовили фитиль.

— Можно сделать пару залпов по лесу, быть может, это охладит их и заставит вернуться. Тогда мы доберемся до фермы.

— А если они бросятся на нас? Сколько их? Мы ведь не знаем!

— Нет! Подождите! Не стреляйте! — сказала Анжелика. Ей наконец-то удалось восстановить дыхание. Жители деревни и солдаты не поверили своим глазам, увидев, как она бросилась вперед, подняв руки и размахивая поясом Вампума.

— Уттаке! Уттаке! Подари мне их жизни!

Она оказалась одна посреди пустынного пространства. Уязвимая, у всех на виду, освещенная солнцем, лучи которого играли в ее волосах и заставляли переливаться ее зеленое платье.

— Отличная мишень! — воскликнул кто-то. — Она погибла!

— Нет, только не с поясом Вампума в руке. Никто не осмелится напасть на нее.

Анжелика бежала. Несмотря на твердую и скользкую землю, она ловко передвигалась, чтобы быстрее добраться до края поля.

— Уттаке! Уттаке! Подари мне их жизни!

Позже она вспоминала, что на бегу она заметила первую весеннюю траву, маленькие росточки, пробившиеся наружу. Наконец она оказалась на краю крутого склона, который она не могла преодолеть. До нее долетали клубы дыма, и виднелись силуэты индейцев, занимавшихся грабежом. «Ирокезы! Они уже там!» Среди них она заметила детей Сюзанны, они были живы и стояли посреди двора вместе со своей бабушкой.

Она снова побежала к середине поля.

— Уттаке! Уттаке! Подари мне их жизни! Она поворачивалась в разные стороны и кричала, она была уверена, что он здесь, что он близко.

Юнга дрожащей рукой взял за рукав своего командира.

— Посмотри! Там, наверху! На опушке леса…

Анжелика приближалась к ним, она хотела предупредить Сюзанну, что ее дети живы. Из своего укрытия люди делали ей знаки, указывая на вершину холма. Там! Выше!

Она повернулась и увидела его.

Уттаке, вождь Пяти Народов. Это был он. Ростом он был ниже Пиксаретта, но от его фигуры веяло мощью и несокрушимостью, казалось, что он был из той же породы, что и деревья, окружавшие его. Она сразу же узнала его. Он нисколько не изменился.

«Какой у него жестокий взгляд!»

Но жестокость ли это? Направляясь к нему, она вновь вспомнила о своих первых днях в Новом Свете; тогда они были одни, она и Жоффрей, лицом к лицу с лесом и индейцами. А он был главным героем разыгравшейся драмы.

Воспоминания лишь прибавили ей смелости. Остановившись в нескольких шагах от него, она положила к его ногам пояс, затем поднялась и спросила себя, как еще ей выразить ему свое почтение.

«Она склонилась перед ним в реверансе, — написала позже м-зель д'Уредан,

— так мне рассказывали… Перед этим варваром! Как при дворе!»

Он даже не пошевелился.

Анжелика решила заговорить первой.

— Я рада снова видеть тебя, Уттаке!

— Ты говоришь искренне? — звучный голос, казалось, исходил не от него, а от деревьев.

— Ты знаешь это.

Холодный проблеск его глаз напоминал отсвет стального клинка.

— Я хотел тебя видеть! — вскричал Уттаке, дрожа от ярости. — Эта вонючая лисица, Пиксаретт, встал на моем пути, он пробил голову моему лучшему воину

— Сакахезу. Затем каждую ночь он приходит в наш лагерь, чтобы снять скальп с воина. Он вывел нас из терпения, мы дали слово отомстить за эти преступления в Квебеке.

— Ты же знал, что я здесь, и Тикондерога тоже.

— Я хотел тебя видеть. Но, между прочим, это не помешает мне напомнить, что никто безнаказанно не подстрекает предводителя Пяти Народов.

Видя его в такой ярости, она спросила себя, не одичал ли он окончательно за прошедший год. К его поясу были привязаны скальпы, с которых еще стекала кровь.

Он язвительно посмотрел на нее.

— Эти французы уже не смогут обмануть меня, — сказал он, потом помолчал и продолжил: — Кто эти люди, чьи жизни ты желаешь получить?

Анжелика показала на ферму, на той стороне холма.

— Женщины и дети из этого селения.

Тень другого ирокеза неслышно появилась из-за деревьев рядом с вождем, и тот, не разжимая губ, отдал ему приказ. Немного погодя дети Сюзанны появились на противоположной стороне поля.

Уттаке с горьким презрением смотрел на четырех мальчиков, которых сопровождали несколько ирокезов, посмеиваясь, пританцовывая и посылая оскорбления и насмешки в сторону леса, где прятались французы. Дети были напуганы, но не показывали вида; эти маленькие канадцы храбро вышагивали по лугу, босиком, чтобы быстрее дойти, а свои сабо они держали в руках. Старший, Паком, которому было десять лет, взял на руки годовалого малыша. Двое других уцепились за рубаху своего брата.

— Зерна, из которых вырастут воины, — прошептал предводитель ирокезов. — Они забудут о моем милосердии и придут в наши леса, чтобы содрать кожу с наших голов. В их сердцах живет змеиное лицемерие.

Когда дети приблизились к опушке леса, Сюзанна не выдержала. Она выскочила им навстречу, схватила их в охапку, обняла, потом взяла за руки и утащила в лесную чащу.

Затем начались переговоры по поводу бабушки. Она была парализована и не могла двигаться сама, но не могло быть и речи, чтобы попросить ирокезов отнести ее в кресле к своим родным. Анжелика с трудом уговорила двух добровольцев из числа тех, кто укрывался в убежище.

— Как бы эти койоты не сняли с нас скальп…

Наконец командир гарнизона и пожилой человек по имени Маривуан отправились на ферму.

Ирокезы находили очень забавной эту сцену; как двое мужчин несут кресло с чересчур оживленной старой женщиной. Она продолжала размахивать своей палкой и посылать проклятия в адрес дикарей. Ирокезы были восхищены: эта бабуля и ее угрозы чрезвычайно им нравились.

Все это время пожар на ферме продолжался. Сюзанна была слишком счастлива оттого, что могла обнять своих детей, живых и невредимых, поэтому она не жалела о доме, выстроенном еще ее отцом. У них будет другой дом… Ее тетю и слуг убили и сняли скальпы. Но малыши были живы.

— Быстро отведи их домой…

Анжелика вернулась к Уттаке. Тот уже отступил в лес. Наступившую тишину лишь изредка нарушали далекие выстрелы. Неужели он уже отдал приказ? Ирокезы неслышно уходили, как уходит морской отлив.

— Я хотел тебя видеть, — произнес Уттйке. — Когда я подошел к Квебеку, я позвал тебя.

— Я знаю. Но ты позвал меня слишком рано. Если бы ты не послал мне видение, город мог бы принадлежать тебе.

— Кто тебе сказал, что мне нужен этот город? Я не хочу ранить французов, в самое сердце. Я просто хотел напомнить им о моем могуществе и моей хитрости. Почему они заключили союз с этим хорьком Пиксареттом? Почему они ведут торговлю бобровыми шкурками только с гуронами? И почему они презирают нас? Если бы не вероломство Пиксаретта, возможно, сегодня не пролилось бы ни капли крови!

— Возможно!

Было видно, что идея проникнуть в Квебек вызывала у него отвращение. Страх перед белым человеком привел к тому, что они признали его и воздали ему должное. Часто случалось, что французы разгадывали их самые древние хитрости. Он надеется, утверждал он, что и впредь ему не понадобится входить в этот город-западню. Цель их похода: увидеть, ее!

— Я хотел повидать тебя, а ты была в Квебеке со своим мужем Тикондерогой. Квебек — нужно признаться, что я до сих пор хорошо помню все дороги. А сколько лет прошло, я был тогда молодым. Французы вошли в долины около Ниагары и принесли войну. Наш городок сгорел. После похода, который возглавлял Траси, меня взяли в плен. Тогда-то я и, увидел Квебек. А потом они переправили меня через океан.

Он замолчал и, казалось, погрузился в воспоминания о том, что он пережил на другом берегу океана.

— Не так уж трудно травить оленей в их Булонском лесу, — продолжил он. — Они видели, что люди нашего племени бегают быстрее всех в мире, и они говорили: «Им цены нет!», все эти французы, помешанные на своих высоких каменных домах, где можно заблудиться. А потом они отправили меня на каторгу. Меня, Уттаке, сына капитана Мохавков, отправили на каторгу! А ты знаешь, как мне там приходилось? Целыми днями я толкал огромное весло. Вода в их море такая соленая, как кислота, сжигающая кожу человека… Вокруг меня вились демоны, они не давали мне покоя. У них были ужасные бороды, они зазывали и выходили из себя от ярости.

Вот о чем поведал ей великий предводитель под покровом леса.

— Я понимаю тебя, Уттаке.

Анжелика с трудом представляла себе свободолюбивого Уттаке в кошмаре каторжных работ, среди отбросов общества, соседство с которыми потрясло его больше, чем удары хлыста, кандалы на ногах, отвратительная пища и непосильный труд.

Она спрашивала себя, что за идиот-чиновник отправил на каторгу этого врага французов и тем самым совершил нелепую ошибку, имевшую столь тяжелые последствия.

Тем временем в укрытии волновались вновь прибывшие капитан и шестеро вооруженных помощников.

— Да что она там делает? Что она делает?

Ему объяснили, что нужно подождать, когда г-жа де Пейрак закончит разговор с предводителем ирокезов Уттаке.

— Уттаке? Да я не подойду к нему на пушечный выстрел!

— Спокойнее! Их слишком много, и они могут захватить нас. Госпожа де Пейрак совещается, ты же знаешь, что это может продолжаться несколько часов.

Капитан вздохнул. Ему порядком надоело сидеть на корточках около бесполезной пушки, в то время как исход войны решала женщина.

— Но что она там делает? О чем они говорят? Трудно представить, что эта утонченная дама беседует с этим грязным жестоким дикарем. Как это он до сих пор не продырявил ей голову своим томагавком?

— В Катарунке она несла его на руках и спасла ему жизнь. В этом самая большая власть женщины над мужчиной.

Уттаке продолжал для Анжелики свой рассказ о путешествиях и превратностях судьбы, постигших его во французском королевстве.

— Меня освободил господин губернатор д'Арребуст. Но, увидев, где я находился все это время, он, должно быть, сам решил, что отныне я только враг его народа. И откуда в этих людях столько от дьявола?

— Уттаке, в твоем голосе я слышу жгучую обиду. Я знаю, что разделило ваши сердца. Но вот что я хочу тебе сказать: если ты враг французов, то все равно ты не стал союзником англичан. Ты не любишь англичан. Ты не желаешь поддерживать их в торговле. Ты с отвращением предлагаешь им меха. Ты не стал бы так ненавидеть этих французов, Уттаке, если бы знал, как вы похожи, вы как братья. Союз ирокезов и французов был бы прекрасен. Новые англичане завидуют французам, я сама слышала, как один из них говорил: «Это невероятно, но ирокезы склонны поладить с французами». Сама природа поселила в сердцах французов и ирокезов взаимную привязанность.

— Это очень важно, — признал Уттаке. — Действительно, когда я ищу гостеприимство, я предпочитаю посидеть в жилище француза, выкурить с ним трубочку, а не идти к самому богатому англичанину или фламандцу. Но эти рыжие гуроны все перепутали. Еще до того, как французы прибыли на нашу землю, они решили перетянуть их вместе с ружьями на свою сторону. Им удалось убедить Шамплена, и мы стали врагами навечно. Вот почему мы уничтожим всех гуронов до последнего. А французам я скажу: слишком поздно. Течение реки не повернуть вспять. Только вы не похожи на них, ты, Кава, и твой муж Тикондерога; хоть вы и французы, но вы из другой породы. Вы не запятнали своих рук кровью наших братьев, вы попытались помешать кровопролитию, вы подарили нам надежду. Я не обману твое доверие, и усилия ваши не пропадут даром. Вы своим мужеством поддержали армию ирокезов в Катарунке. Ты права, Кава. Я знаю источник огня, который погубит нас. Мы слишком близки с французами, слишком похожи и в битве, и в хитрости. В наших войнах мы пытаемся обойти соперника в жестокости и подлости. Кто кого. Кто-то окажется более ловким, а кто-то более смелым. А что ты скажешь о моем неожиданном появлении сегодня? Все утверждают, что ирокезы придут с юга : Тахунтагет, предводитель онейдов, посылает своих эмиссаров. Армия Ононцио движется навстречу великому Уттаке. Но в это время великий Уттаке с тысячей бойцов перешел через Святой Лаврентий, там, где река насыщена порогами, и через район Миссикуа он выходит к реке и захватывает этих глупых дикарей из племени Утауэ. Затем Уттаке выходит к началу реки Гуфр и на каноэ добирается до Квебека. С севера… Так все и произошло, верно?

— Так все и произошло, — подтвердила она.

— Никто не подумал об этом?

— Никто не подумал об этом.

— Даже ты?

— Даже я.

— А Тикондерога?

Она колебалась, но недолго.

— Я не могу знать, что он подумал… Вместе с Ононцио он отправился к югу. Если бы он знал, что ты придешь с севера, он ничего бы об этом не сказал.

Уттаке принял снисходительный вид.

— Не надо так унижаться, когда такой индеец, как Уттаке, вскрыл пороки вашего дара предвидения и предчувствия. Он не похож на остальных индейцев. Он — бог облаков, он беседует с самим Орандой. Среди вас, белых людей, есть прекрасные предсказатели, но Уттаке самый сильный, он может разгадывать мысли на расстоянии, может усыплять и сбивать с пути, а Бог знает, что французов очень легко сбить с пути.

Он пренебрежительно рассмеялся, как будто разговаривал с глупыми детьми.

— И вот я пришел, моя армия заполонила все подступы к Квебеку, как вода заливает берега в сезон дождей и появляется у порога вашего дома незаметно от вас. И я говорю:

Квебек еще вспомнит тот день, когда его жизнь была в моих руках.

— Квебек вспомнит этот день, — повторила она. Тревога охватила ее, она подумала о колонистах на мысе Бопре и на острове Орлеан: они приняли на себя первый удар. Анжелика в отчаянии спросила себя, кому принадлежат эти окровавленные шевелюры, которые он носит на своем поясе. Гильомете? Детям из монастыря Святого Иохима?

— Не грусти, Кава, — произнес он, проследив за ее взглядом. — Человек доказывает, кто он есть на самом деле, лишь в минуты, когда он сражается за свои блага, богатства и почести. Он убивает других, но тем самым убивает себя. Он ранит своего врага, но уже начинает самому себе наносить раны. Такова судьба человека с момента его рождения на свет.

Он простер свои мускулистые руки, смазанные медвежьим жиром и украшенные маленькими браслетами из разноцветных перьев.

— Посмотри! Наши тела и сердца покрыты шрамами! Такова судьба нашей плоти.

Проследив взглядом за движением его рук, она подняла глаза и внезапно на тонких ветках заметила множество переливающихся зеленых капель. Первые почки.

Дул легкий теплый ветерок. В мире царила тишина. Воины из отряда предводителя ирокезов ушли, и теперь, когда она осталась с ним одна, ее внезапно охватил страх.

— Поберегись, чтобы тебя не взяли в плен, — сказала она, оглядываясь.

Уттаке нахмурился, и в его глазах вновь засверкали молнии.

— Ты хочешь сказать, что они осмелятся поднять на меня руку во время нашего мирного разговора, не побоявшись столь ценной реликвии, как пояс Вампума?

Он задрожал от возмущения.

— Ты видишь, до какой степени вероломства дошли твои братья-французы, даже ты считаешь их способными на такое бесчестие!

Он зарычал и положил свою жирную руку на плечо Анжелики, ту самую руку, которой он еще утром скальпировал этих проклятых братьев, не оправдавших его ожиданий…

— …Пусть они тоже поостерегутся! Я могу взять тебя заложницей.

— Нет! — возразила она. — Я сказала тебе об этом, не подумав, как женщина… Просто я боюсь за тебя.

— Ты боишься за меня? — спросил он более мягко.

— Да! Я заметила, что твои воины удалились, и ты остался один. Но я знаю, как ты силен. Я плохо отозвалась о своих братьях, усомнившись в их порядочности. Никто не готовит тебе ловушку, Уттаке, даю тебе слово. Сегодня не место для предательства и хитрости. Жители Квебека беззащитны, большинство солдат последовали за губернатором. Женщины и дети Квебека благословят тебя за твое великодушие, если ты решишь не вымещать на них свои чувства.

— Моя нога не ступит дальше опушки этого леса, — уверенно произнес он. — Такова моя воля.

В лесу напротив люди задрожали, увидев, как индеец положил свою руку на плечо Анжелики.

— Он положил на нее руку!

— Он берет ее в заложницы!

Но командир гарнизона не терял хладнокровия.

— Не усложняйте миссию г-жи де Пейрак. Она знает, что делает, как и ее муж, наш адмирал.

Каменщик Жак Вине рассмеялся и потрепал себя за волосы.

— Я бы недорого дал за эту шевелюру, но сегодня мы все избежали самого худшего.

Уттаке снял руку с плеча Анжелики.

— Я хочу сообщить тебе о своих намерениях. Я встречусь с Тикондерогой и Ононцио. Мои великие французские братья смогут удержать этих беспородных гуронов и помешать им уничтожить наш народ?

— Они их удержат. Абенаки и гуроны послушают их. Уттаке, ты слишком долго был вдали от своих вотчин у Ниагары и не знаешь, как распределяются силы индейских племен. Гуроны почти полностью уничтожены; возможно, в этом есть и ваша заслуга. Они существуют лишь благодаря французам. Большинство абенаков приняли христианство. Они не такие уж враги ирокезов.

— Хо! — прорычал он. — Я не доверяю абенакам, их предводитель натравил их на мои войска. Их слишком много, они прекрасные воины… Возьми хотя бы Пиксаретта, эту лицемерную ласку…

— Не называй его так… Ты знаешь сам, что он вне ваших законов. Не взваливай на свой народ столь тяжелое бремя из-за проделок одного человека. Ты знаешь Пиксаретта? Он как лесной дьявол. Он всегда один и преследует свою цель, и никто не знает, что это за цель.

Уттаке прищурился, его глаза превратились в узкие мерцающие щелочки. Это выражение лица означало у него улыбку.

— Я вижу, ты хорошо изучила нас, индейцев, жителей лесов. Решено, ты убедила меня. Я не сержусь на Пиксаретта.

— И ты благодарен ему, что он дал тебе повод прийти в Квебек и доказать, что ты ловок и силен.

— Ты очень хорошо знаешь нас! — с удовлетворением подтвердил Уттаке.

Его черты до сих пор освещала его забавная улыбка.

— Так оно и есть, я не буду тебе противоречить.

Он замолчал, потом указал на пояс Вампума у своих ног.

— Возьми его и храни. Он будет залогом нашего союза. И на берегах Могавка еще воцарится мир. А теперь я отправляюсь к Ононцио и Тикондероге и потребую от них залога, подтверждающего их слова.

— Я знаю, что они взяли с собой несколько поясов Вампума и еще много подарков для тебя.

— Мне приятно это слышать. А ты, женщина, забери это и храни, как залог нашей дружбы и надежды. Пока ты жива, пока между нами будет этот пояс, нас не покинет надежда. Я все сказал!

Анжелика наклонилась и подняла пояс, на котором были изображены Матери Совета ирокезов вокруг своего председателя, они посылали фасолевый дождь, чтобы накормить белых людей, умиравших от голода в Вапассу. Когда Анжелика поднялась с колен, Уттаке исчез. Он растворился, как тень, она даже не услышала звук его шагов.

Если бы не запах гари и паленой кожи, поднимавшийся из лощины, можно было подумать, что набег ирокезов привиделся во сне. Свернув пояс и спрятав его, Анжелика спустилась по склону; она чувствовала себя ошеломленной. «Это всего лишь бедные дикари, — говорила она себе, — бедные дикари в поисках звезды своего счастья».

Она шла, опустив глаза, и теперь она ясно видела повсюду на земле первые зеленые ростки, нежную траву, пробившуюся сквозь глиняную почву.

— А теперь она возвращается, как будто ходила собирать примулы, — прошептал смущенный ополченец.

Ему напрасно объясняли, что Дама с Серебряного Озера не похожа на остальных. «Да! Конечно! Она не такая, как все!»

Пока Анжелика разговаривала наверху с Уттаке, контингент защитников значительно расширился. Сюда прибежали все, кто мог держать оружие в руках, чтобы не дать врагу войти в город.

— Уттаке дал мне слово, — сказала им Анжелика. — Он уходит. Он пощадил Квебек. Больше он не вернется.

Когда она возвращалась в город в окружении тех, кто следил за ее переговорами с предводителем ирокезов, какая-то женщина выбежала из дома и бросилась перед ней на колени.

— Вы пошли на встречу с этим варваром, как Святая Женевьева на встречу с Атиллой. Вы спасли наш город, как она спасла Париж… Да благословит вас Господь!

Все это м-зель д'Уредан записала в своем письме, час за часом, не упустив ни одной детали.

***

В Верхнем городе царило оживление. Все обменивались новостями о прошедших событиях, свидетелями или участниками которых они явились. Нашествие ирокезов равносильно пожару, и здесь все зависит от быстроты и ловкости.

Нижний и Средний города оказались несколько в стороне от разыгравшейся драмы. Поэтому все поднимались в Верхний город, а оттуда уже хлынули защитники вместе с ранеными, они окружали уцелевших в этой бойне, вовремя спрятавшихся в надежном месте.

Навстречу Анжелике бежала Сюзанна и кричала:

— Он спасен! Он спасен!

— Кто?

— Наш Кантор!

Так Анжелика узнала, что группа молодых людей отправилась на бой с ирокезами, среди них был и Кантор; из этой жестокой схватки он вышел цел и невредим.

От страха и облегчения она чуть было не упала в обморок, силы ее иссякли.

— Мадам, пойдемте скорее в дом!

Молодой Александр де Росни, а также шестнадцатилетний сын г-на Обур де Лонгшона были убиты.

Целью молодых людей, руководил которыми Кантор, было прийти на помощь бастиону, сооруженному на подступах к Квебеку по приказу г-на де Пейрака. Там сражались трое его людей, отражая мушкетами штурм ирокезов. Их чуть было не схватили, но тут подоспели молодые люди. Все вместе они сдерживали натиск двухсот ирокезов и тем самым спасли лагеря гуронов.

Но внезапно ирокезы отступили в лес и исчезли.

Анжелика волновалась о судьбе урсулинок и их детей. По тревоге монастырь был окружен солдатами, но поскольку враги не смогли прорвать оборону бастиона, то обстановка в городе оставалась спокойной. Сейчас урсулинки занялись миссией милосердия, а дети уплетали, как обычно, тартинки с патокой.

В доме было полно народа: дети Сюзанны, соседи. Анжелика поднялась и закрылась в своей комнате, как она и сделала несколько часов назад, теперь же ей казалось невероятным, что прошло так мало времени. Кантор был жив. Город спасен. Уттаке ушел. Она бросила пояс Вампума на кровать и издали разглядывала его: «Благодарю! Благодарю Матерей Пяти Народов. Настанет день, когда я пойду в долину Пяти Озер, чтобы отблагодарить их».

Она была без сил. Самое худшее было позади, но это не принесло ей счастья. Взгляд ее упал на осколки фаянсовой чашки, которую она разбила в порыве гнева, и воспоминания о катастрофе вновь нахлынули на нее. В сущности, они жили в ней все это время, когда она бежала навстречу Уттаке, чтобы остановить его, как Святая Женевьева. Но у Святой Женевьевы не было столь мучительной тяжести на сердце. Шок прошел, и саднящая рана вновь дала о себе знать.

Жизнь пойдет своим чередом, и ей придется повернуться лицом к губительному зрелищу. Жоффрей предал ее. Жоффрей склонился над Сабиной де Кастель-Моржа, он улыбается ей той же улыбкой, что так волнует ее… Он был для нее всем. Она не могла без него жить, а он больше не любил ее, она ему надоела…

Здесь мысль ее остановилась. Она решила, что пошла по ложному пути. Заявить, что он ее больше не любит, что она ему надоела, значило разыграть плохую трагедию. Это было равнозначно тому, если бы ее попытались убедить, что Никола де Бардань значит для нее больше, чем Жоффрей.

Но ведь он не был легкомысленным… Она пришла в отчаяние от того, что он испытал влечение к Сабине, хотя она сама первая заметила ее оригинальную внешность.

Лицемерка, она добилась своего! В то время, как она с каждым днем чувствовала себя все более любимой мужем, купаясь в его чувстве, эта прекрасная тулузка потихоньку отбивала его.

«Это хороший урок для тебя!»

Никогда… Никогда больше не будет так, как раньше. Она не могла оторвать взгляда от осколков своего счастья у своих ног: это была реальность, на которую ей открыл глаза мстительный Анн-Франсуа. Когда это произошло? Как будто в другой жизни… Такой прекрасной, прекрасной! Какой уже никогда не будет…

С улицы кто-то позвал ее душераздирающим голосом.

— Анжелика! Анжелика!

Этот ненавистный голос.

— Анжелика! Анжелика! Сжальтесь!

Голос приближался, голос Сабины де Кастель-Моржа. Анжелика не верила своим ушам. Как она осмелилась, презренная? Теперь голос уже слышался не на улице, а в доме. Крики смешались с рыданиями и с гулом голосов, пытавшихся успокоить и выражавших сочувствие.

— Анжелика, Анжелика! На помощь!

Анжелика медленно вышла из комнаты и остановилась на лестнице. Внизу, в гостиной среди белых чепцов мамаш, среди солдат и соседей, среди детей и просто уцелевших, греющихся у огня и попивающих теплое вино, она заметила Сабину де Кастель-Моржа, протягивающую к ней руки.

— Анжелика! Пойдемте! Пойдемте быстрее! Умоляю вас! Анн-Франсуа! Мой сын, мой ребенок! Он ранен! Он при смерти! Ни один хирург не решается подойти к нему… Только вы! Только вы можете спасти его!

Анжелика уцепилась руками за лестничные перила и не спускала с Сабины испепеляющего взгляда. Она ничего не услышала.

— Как вы осмелились переступить порог моего дома? И обратиться ко мне после всего, что вы мне причинили? — спросила она приглушенным голосом. — Почему краска стыда не залила ваше лицо?

Сабина, и без того бледная, стала мертвенно-синеватой. Ее расширенные зрачки были прикованы к лицу Анжелики, как будто она была в плену у ужасного видения. Она поняла, что случилось то, чего она боялась: Анжелика узнала о том, что минутная слабость бросила ее в объятия Жоффрея де Пейрака. Случившееся не укладывалось в рамки их обыденной жизни, и оно ничего не изменило в ней для других. Кроме Сабины, которая была в тот миг спасена.

Сейчас она была слишком напугана смертельной опасностью, грозившей ее сыну, и не успела притвориться и достойно ответить на обвинение.

А Анжелика прочла в ее лице признание вины, и сердце ее остановилось, застыло, как ледяной кулак.

Больше она ничего не слышала. Страшный гул рокотал в ее, ушах, заполнил ее голову. Она покрепче схватилась за перила, чтобы не упасть.

Ей уже не было дела до мольбы Сабины.

— Анжелика, не отказывайтесь спасти мне сына… Мой ребенок не должен умереть из-за меня! Он мой единственный сын, моя любовь, моя жизнь!

Анжелика слышала лишь этот проклятый голос, временами говоривший о любви.

— Замолчите!

Чувствуя, что она проиграла, и обезумев от страха за своего сына, Сабина упала на колени на плиточный пол и подняла к Анжелике свои сложенные руки.

— Простите! Простите меня!

И Анжелика возненавидела ее до смерти. Своим унижением, равнозначным признанию, Сабина не оставляла ей никаких надежд. Она знала, что это было правдой, но сейчас, когда был вынесен окончательный приговор, ей показалось, что она умирает.

— Вы украли у меня моего мужа! — заголосила она.

«Идиотка! — подумала она. — Ты прекрасно знаешь, что она у тебя ничего не украла».

Но она уже не владела собой. Ей нужно было кричать что угодно, лишь бы не задохнуться от ярости и боли.

— Замолчите! Встаньте! И покиньте мой дом! Вы мне отвратительны!

Сабина не опускала своих дрожащих рук,

— Пойдете! Придемте! — повторила она надтреснутым голосом, и каждый звук давался ей с трудом.

— Нет!

— Мой сын! Мое дитя! Моя гордость!

— Нет!

— Он умрет…

— Ну и пусть! Пусть он умрет, этот маленький кретин!

Г-жа де Кастель-Моржа застыла, не в силах произнести больше ни слова. Удар пришелся в самое сердце, она погружалась в кошмар. А эта женщина, эта жестокая незнакомка, это не Анжелика. Анжелика исчезла. А может, ее вообще не было? Скоро и Анн-Франсуа исчезнет, превратится в тень.

Она уронила свои руки и тяжело встала. В немом кольце присутствующих она искала глазами выход из плена этих глаз, возможность скрыться.

Кто-то поспешил открыть ей дверь.

Ей нужно вернуться к Анн-Франсуа, увидеть его до того, как он покинет ее. Она нужна ему. Возможно, он зовет ее.

Она пересекла гостиную, спустилась по ступенькам в маленькую прихожую и вышла. Перед ней все расступились, как перед воплощением скорби, отчаяния и проклятия.

Как только она покинула дом, пелена стала спадать с глаз Анжелики. Она обнаружила, что стоит на верхней лестничной площадке, окруженная затаившейся толпой.

Она поняла, что за столь короткий промежуток времени наговорила и совершила кучу глупостей. Перед недоуменными взглядами присутствующих ей в голову пришла мысль, что до этой минуты никто не знал о ее несчастье, разве только главные действующие лица, г-жа Дельпещ и ревнивый сынок, и что она сама сообщила обо всем Квебеку, Тем хуже. Ее крик принес ей облегчение. Внезапно она обратила внимание, что все изумленные взгляды обращены к ней.

Гнев уходил, оставляя в сердце пустоту и непонимание, откуда пришла эта боль, что было причиной. Она просто устала.

Но ведь она сказала ужасные вещи: «Пусть он умрет, этот маленький кретин».

Она представила себе умирающего Флоримона, который так любит жизнь. Взглядом она нашла Сюзанну, мужественную молодую женщину, такую естественную, такую близкую.

— Сюзанна, что я должна сделать?

— Мадам, вы не позволите умереть этому милому ребенку.

Анжелика повела плечами. Это было высказывание, типичное для матери. Все матери одинаковы. И она такая же! Они любят красоту. Каждое молодое существо красиво. Уход сына делает бессмысленным существование его матери, это крушение ее надежд и забот.

— Я сделаю это, Сюзанна, — сказала она. — Но как же это тяжело! Как тяжело!

— Мадам, вы сможете все.

— Пусть твой сын поможет мне нести сумку…

Она вошла в свою комнату и взяла то, что ей было необходимо.

Выйдя на улицу, Анжелика была удивлена, увидев, что г-жа де Кастель-Моржа дошла только до дома м-зель д'Уредан. Страдания сломили ее, и она еле двигалась, сгорбившись как старуха и опираясь о стены домов.

Анжелика догнала ее и, взяв ее под руку, сказала:

— Поспешим!

Весь Верхний город видел их вместе, и это опровергло потом слухи об ужасной ссоре, вспыхнувшей между ними. По дороге Анжелика расспросила о ранах Анн-Франсуа.

— Он ранен в живот.

— Ранения все разные… Смогу ли я на этот раз сделать что-нибудь…

В большой гостиной замка Сен-Луи на полу положили соломенные тюфяки, куда укладывали первых раненых. Среди них был и Анн-Франсуа. Случай с молодым человеком не был похож на другие. У него было множество ран, кроме того, он был ранен и в голову. Необходимо было действовать как можно быстрее и положиться на его молодость и крепкое здоровье.

— Чего вы ждете? Чего вы ждете? — стонала Сабина. У Анжелики возникла идея запереть ее подальше в одной из комнат. Она прошептала г-же де Меркувиль, что было бы прекрасно и милосердно, если бы кто-нибудь занялся г-жой де Кастель-Моржа.

— Я пойду сама.

— Нет! Вы нужны мне.

— Я займусь этим, — сказала тихая г-жа де Бомон.

Анжелика приступила к работе. Пока она кипятила травы и протирала инструменты спиртом, г-жа де Меркувиль настойчиво вполголоса благодарила ее за то, что она спасла им всем жизнь.

— Я сделала все, что могла, — ответила Анжелика. — Предводитель ирокезов был мне обязан. Поэтому я надеялась, что он послушает меня.

— Да я не об этом!

Г-жа де Меркувиль рассказала, что, когда они спускались в порт с реликвиями Святой Анны, они встретили по дороге Анжелику; маленькая Эрмелина побежала за ней, и они вынуждены были пропустить первый корабль. Двое их детей, уже поднявшихся на борт, покинули его и вышли на набережную, чтобы дождаться мать и кормилицу. На лодку, о которой шла речь, напали ирокезы; их каноэ неожиданно выскочило из-за высокого мыса, и все пассажиры погибли.

Анжелика провела несколько часов у изголовья молодого Кастель-Моржа. Г-жа де Меркувиль помогала ей и сообщала новости. Рассказывали, что ирокезы обогнули монастырь, который был очень хорошо защищен монахами, командовал которыми Ломени. Их противостояние задержало продвижение врага. Виль д'Аврэй оплакивал своего красавчика Александра.

— Дитя мое! Дитя мое! — повторял он.

Ему не показали его тело, так как юноша был скальпирован, и боль маркиза лишь усиливалась при мысли, что прекрасная светлая шевелюра юноши висит на поясе дикаря. Наставницы-урсулинки решили не отпускать детей по домам, где все были взволнованы либо опечалены смертью, и, чтобы избавить детей от зрелища раненых и убитых, их оставили в монастыре на ночь.

Онорину очень забавляло это приключение. Позже все узнали, что она поджидала ирокезов с луком и стрелами в руках.

Людей г-на де Пейрака, защищавших город, вовсю угощали в трактирах. Старый Маривуан без устали рассказывал о встрече г-жи де Пейрак и ужасного предводителя Пяти Народов.

— Если бы вы только видели, как она бежала с поясом Вампума, как зеленая ласточка…

— Эй, ты, а ты когда-нибудь видел зеленых ласточек?

Анжелика заканчивала свою тяжелую работу. Одну за другой, она обработала все раны. Наступил час, когда она обрезала последнюю нить, последний шов, соединивший концы открытой раны на бедре юноши. Затем она стянула полосками пластыря и приложила компрессы из лечебных трав на пораженные места.

Сабина де Кастель-Моржа села рядом с сыном. Она успокоилась, видя, что он дышит и как будто меньше страдает. Г-жа де Меркувиль пошла проведать своих домашних. Анжелика мыла руки. Она очень устала. Выпив два стакана воды, она почувствовала себя лучше.

Затем вошел молодой солдат с безумными глазами и сообщил, что ирокезы наступают на город, поднимаясь на своих каноэ вверх по течению реки.

***

Все возразили ему, что этого не может быть. Ирокезы ушли.

— Да! Но они возвращаются, — сказал он. — Возвращаются по реке.

— Уттаке дал мне слово! — воскликнула Анжелика.

— Посмотрите сами!

Солдат вывел их на большую террасу, огибавшую дом с юга и выходившую на Святой Лаврентий, с нее просматривался огромный кусок пространства до самого горизонта.

На юго-западе в голубоватом тумане, стелющемся над островом Орлеан, поднимались тысячи светящихся точек: они как светлячки в ночи то загорались, то исчезали.

Глухой шум доносился с реки.

— Слушайте! Их боевые крики! — сказал дрожащий солдат.

Всем хотелось разубедить его, сказать, что это лишь раскаты грома и отблески зарниц. Но все иллюзии были отброшены. Многочисленные каноэ, освещенные факелами, отплывали от берегов острова Орлеан и соединялись в середине реки.

Оживление захватило весь город. Открывались окна.

В Нижнем городе пронзительно закричала женщина.

«Они возвращаются!» Всем хотелось бы верить, что это всего лишь прощальная демонстрация силы, игривое запугивание.

Но темная масса вдали все увеличивалась, флотилия ирокезов направлялась к Квебеку, ни у кого не оставалось никаких сомнений. Крики становились все слышнее.

В Верхнем городе у ворот замка Сен-Луи собрались гуроны, женщины и дети, спешно оставившие свои дома и просившие губернатора о защите.

— Пусть они войдут! — приказал д'Авренсон. — Они сходят с ума от страха перед своим злейшим врагом.

«Это невозможно, — мысленно повторяла Анжелика, — Уттаке обещал мне…»

А что он ей, собственно говоря, обещал? Теперь она ничего не понимала. Что означали его речи? Чего она не разглядела за его угрозами, советами и намеками?

«Мы соперничаем в отваге и в хитрости!» Победит тот, кто хитрее, кто в своей хитрости будет недосягаем.

«Ах! Я никогда не пойму этих индейцев!» Нужно было принять какие-то меры, но какие?

Позже она с благодарностью вспоминала, что по счастливой случайности именно в этот момент в замке оказался г-н д'Авренсон. Именно он выскажет соображение, которое положит кйнец ее замешательству.

Этот храбрый гасконец прибыл в Канаду молодым лейтенантом. Он участвовал в военной кампании г-на де Траси и имел большой опыт в битвах с ирокезами.

Склонив голову, он внимательно прислушивался и вдруг произнес:

— Но это вовсе не военный клич! Это не призывы к битве!

— А что же это?

— Просто крики, оскорбления, насмешки. Они поют. В их песнях есть угроза. Они напоминают нам о зле, которое им причинили. Но они не призывают к войне.

— Вы уверены в этом?

— Абсолютно!

Анжелика положила руку на обшлаг рукава офицера и сжала его.

— Да, я слышу… и я понимаю, чего они хотят… Они хотят пройти здесь. Еще в Катарунке они просили, чтобы им позволили перейти Кеннебек и вернуться к себе… Переход! Я понимаю намерения Уттаке… Я сказала ему: иди к Ононцио… И решила, что больше не увижу его… А он не напомнил мне о том, что для этого ему нужно подняться вверх по реке, к Ла Шодьер, а это значит пройти рядом с Квебеком… Должно быть, он доволен, что так напугал нас. Возможно, он ждет, что мы нарушим перемирие, потеряв над собой контроль… Майор, прошу вас, пошлите гонцов по всем направлениям, пусть предупредят, чтобы не было ни одного выстрела… Ни одной стрелы… И еще надо успокоить людей и передать им ваш приказ. Пусть все погасят свет в домах… и все огни в порту. Пусть ничто не привлечет внимания ирокезов, не покажется им вызывающим, не пробудит в них желания мучить и убивать. Мертвый темный город, вот как мы должны предстать перед ними. Город, который не реагирует на их крики, который не боится их. Они пройдут, г-н д'Авренсон, потом они исчезнут, и мы будем спасены.

Ее рука жгла его руку.

Он бросился на улицу. Он собрал своих офицеров, а те отправили с поручениями солдат и посыльных.

В городе все закрывали окна, запирали ставни, все укрывались в своих домах, а хозяева затаскивали собак в помещение; то и дело раздавались возгласы военных или стражников:

— Загородите проходы! Загородите проходы!

В домах в потайных местах зажигали свечку, и женщины и дети вставали на колени перед иконой Божьей Матери. Мужчины готовили мушкеты, пули и порох. Если это дикое стадо вздумает высадиться на берегу, то им придется встать на защиту своего города.

У всех ремесленников, торговцев и лавочников было оружие. Жизнь в Канаде была немыслима без этого.

Анжелика стояла на террасе замка Сен-Луи, и сердце ее колотилось. «Лишь бы Уттаке не обманул меня, — умоляла она, — лишь бы не обманул!» Она всего лишь женщина, слабое создание…

Вернулся майор д'Авренсон.

— Мадам, мне нужно спрятать на берегу реки нескольких стрелков… На всякий случай.

— Вы гарантируете, что они проявят хладнокровие?

— Я выберу самых опытных и дисциплинированных. Команду стрелять дам только я. А я вернусь в замок, чтобы вместе с вами еще раз оценить ситуацию.

И он собрался уходить.

— Подождите!.. Перо и чернила! — обратилась она к слуге.

Она написала коротенькую записку и вручила ее майору.

— Будьте добры, отнесите это г-ну де Барсемпью, который командует фортом на Красном Мысе. Предупредите его, пусть он пропустит ирокезов без единого выстрела.

Наконец все свечи погасли и огни потушены. Факелы, освещавшие улицы и порт, вынули из колец и погрузили в воду или песок.

Город оделся мраком.

Город затих.

Анжелика попросила, чтобы принесли огня в большую гостиную и установили факелы по углам террасы.

— Но вы же сами сказали, что необходимо все потушить, — удивилась Беранжер.

— Только не здесь. Не на вершине. Дворец губернатора должен быть хорошо освещен. Нужно, чтобы Уттаке увидел развевающиеся флаги и знаки отличия французского короля. И я хочу, чтобы он видел меня. Пусть знает, что я смотрю, как он уходит во главе своих воинов, и что я восхищаюсь им.

— Восхищаетесь! — воскликнула жена губернатора. — Вы сошли с ума! Да вас просто уничтожат!

— Ни одно оружие не достанет нас на таком расстоянии. Если вы боитесь, уходите. Спрячьтесь в своих комнатах.

— Нет! Нет! Я хочу остаться с вами. Вы единственная, кого он уважает и кто может защитить нас.

Сабина де Кастель-Моржа держалась очень спокойно. Она потрогала лоб и губы своего сына, он еще был без сознания, но показался ей умиротворенным. Потом она подошла и встала рядом с Анжеликой.

— Вы правы, — сказала она и добавила: — Вы восхитительны!

— И вы непобедимы! — пробормотала Беранжер. Обе женщины понимали, что ужасный дикарь может разгневаться, если не увидит, как она провожает его славное войско. Своим отсутствием она продемонстрирует ему пренебрежение или страх. Самое страшное — это пренебрежение. Вот какому испытанию он подвергал ее. И, к счастью, она вовремя разгадала его намерения. Женщины надеялись, что Анжелика не обманулась. От этих дикарей можно ожидать чего угодно!

Но она была уверена, и они успокоились, глядя на нее. Пелена спала с их глаз. Они как будто заново открывали для себя это красивое лицо, которому они так завидовали, пленительный взгляд ее зеленых глаз, в которых светился ее ум. Они благодарили небо, что Анжелика так умна. Она спасет их. От нее зависят их жизни, их судьбы и судьбы тех, кто им дорог. Сейчас было не время для упреков, что она все украла у них, что она самым недостойным способом удерживала поклонение всех мужчин и пылкую любовь самого пленительного из них: Жоффрея де Пейрака.

В чертах ее лица они прочитали усталость и волнение. С самого утра она бегала и растрачивала свои силы. Не стоило и удивляться, что у нее немного растрепанный вид.

Беранжер подошла к ней и дрожащей рукой начала приглаживать ей волосы.

Анжелика вглядывалась в даль и пыталась проследить за продвижением флота ирокезов, поэтому она сделала нетерпеливый жест, чтобы отстранить молодую женщину. Но г-жа де ла Водьер заупрямилась и в несколько приемов соорудила прекрасную прическу. Это занятие на несколько минут отвлекло ее от мрачных мыслей. Сабина де Кастель-Моржа вошла в замок и вернулась, неся пальто Анжелики. Ночь была холодной.

Лишь почувствовав, как ее дрожащие плечи окутали теплой одеждой, Анжелика вспомнила о существовании двух других женщин.

— Благодарю! — сказала она. Она посмотрела на обеих.

— Вы можете уйти, если вид этого спектакля слишком тягостен для вас.

Но они покачали головой.

— Они не остановились? — с надеждой в голосе тихо спросила Сабина де Кастель-Моржа.

— Увы! Боюсь, что они просто поджидают остальных.

При входе в узкую гавань флот ирокезов перестроился. И теперь он продолжил движение; во главе была самая большая пирога, а за ней следовали четверки. На первой лодке стоял «жонглер», затянутый в бизонью шкуру, с мордой животного на голове.

Различив на борту лодки это чудовище в свете факелов, Беранжер сдавленно вскрикнула и бросилась к Анжелике.

— Мы погибли! Мы все умрем!

— Не смотрите.

Жена прокурора спрятала лицо в ладонях. Она не знала, что лучше: закрыть глаза или уши. Время от времени она подглядывала сквозь пальцы, завороженная этим зрелищем, потом вдруг страх охватил ее, и, отвернувшись, она уткнулась в плечо Анжелики.

***

На притихший и ослепший Квебек обрушилась лавина завываний и гневных окриков.

— Вы нас предали, французы!

— Мы протянули вам руку, а вы выстрелили по открытой ладони!

Можно было не прислушиваться к тому, что говорят, достаточно было просто слышать эти крики, чтобы волосы вставали дыбом.

— Посмотрите, в порту не потушены огни. Старый Топен бежал по берегу, чтобы успеть потушить факелы. Он отправил своих сыновей и теперь спешил к ним на помощь.

— Скорее! Скорее! Они уже здесь! Бегите в первое же укрытие!

Ему осталось только погасить жаровню в конце мыса. Как только он добежал до нее, завывания индейцев настигли его, как снежный ком. Он вдавил голову в плечи. Первые лодки проплывали мимо. Они были так близко, что он мог их рассмотреть, прикоснуться к ним: он видел их разукрашенные лица, их жестокие глаза, их рты, извергающие проклятия. На каждой лодке стоял лучник с натянутой тетивой. Топен оставил в покое свою жаровню. Тушить или нет? Это не играло никакой роли, факелы индейцев освещали все кругом. А кроме того, эти животные могут видеть и в темноте. Он повернулся назад и побежал к прибрежным домикам; никогда раньше это расстояние не казалось ему столь длинным. Ни одна стрела не остановила его, вонзившись в его спину, и он ввалился, цел и невредим, в первый же дом. Это был дом ле Башуа, тот открыл дверь и тут же захлопнул ее.

Было очевидно, что индейцы с трудом продвигаются вперед, борясь с сильными встречными течениями. Они отдавали все силы, чтобы противостоять бурной реке, суровой и неприступной, как и этот город. Онемевший город в ночи.

— Мы пригласили вас в наши вигвамы. Мы убили наших собак, чтобы накормить вас… Но вы открыли огонь по нашим жилищам прежде, чем успели прожевать мясо…

Четверка за четверкой, лодки продвигались вперед. Время от времени одна из них, на которой находился колдун в шкуре животного, вырывалась из общего ряда.

Анжелика вспомнила символы Пяти Народов: волк, медведь, лис, паук и косуля. Рядом с ней тихо стонала Беранжер и читала молитвы: «Господь, сжалься над нами! Святая Мария, Матерь Божия, молись за нас, бедных грешников, в час нашей смерти!»

— Вот Уттаке! — вздрогнув, произнесла Анжелика. Она почувствовала в своей руке руку Сабины де Кастель-Моржа. Уттаке стоял в лодке, один, под развевающимся флагом с изображением черепахи, символа ирокезской конфедерации. От него исходила недюжинная сила. Он поднял голову и увидел ее.

Он увидел ее. В луче света. Там, наверху. На пороге горделивого жилища Ононцио, вместе с двумя своими сестрами, прижавшимися к ней! Он увидел ее. Это была она, Кава, звезда из легенды, смелая и прекрасная. Она провожала его.

Это воодушевило его. На этот раз она видит его во всем его могуществе и славе. Она видела его таким, какой он есть, не просто воин, рыскающий по лесу, а вождь великой нации.

Когда его лодка проходила мимо темного мыса, он порадовался, что она сохранила свет только для себя, для себя и для него. В этом она выразила ему свое почтение, она преклонялась перед ним в этой ночи, когда все замерло вокруг.

Тогда он дал волю своим чувствам. Он поднял свои руки и, потрясая томагавком, закричал:

— Нормандцы, я уничтожу вас… Я сорву кресты, которые вы повесили… Я подвергну вас пыткам… Я разорву вашу грудь и съем ваши сердца…

Его зычный голос отражался от прибрежных скал и уносился вдаль.

— Своими зубами я вырву ногти с ваших пальцев… Я отгрызу ваши пальцы и выплюну их в огонь… Я утоплю вас в котле войны…

Для тех, кто понимал, было отчего схватиться за ружье и раз и навсегда покончить с самым большим врагом Новой Франции. Для тех, кто ничего не понимал, это было еще ужаснее. Голос рокотал в ночи, внушал страх и отчаяние.

— Демон! Демон! Пусть он замолчит! — умоляла Беранжер, схватившись за Анжелику и пряча свое лицо, уткнувшись ей в плечо. Всех охватила паника: вдруг, привлеченные криками ненависти и призывами к убийству, лодки вернутся н высадятся на берег?

Майор д'Авренсон колебался.

— Может, дать приказ стрелять? — тихо спросил он.

— Нет, нет! Во имя Бога, неужели вы не видите? Они уходят!

Наконец лодка Уттаке скрылась из вида. Он умолк, но еще долго смотрел на освещенный силуэт на вершине холма.

Это была его последняя песня. Его неисполнимая мечта, ради которой он снарядил экспедицию, сумасшедшую по своим замыслам. Он сомневался, что когда-нибудь сможет провести настоящую военную операцию, чтобы поддержать престиж ирокезов. Силы ирокезов истощены. Их отбросили в долины, где они и будут жить, как последние свободные воины.

Казалось, что проход трехсот ирокезских лодок длился целую вечность.

Мало-помалу напряжение в городе ослабло. Многие через приоткрытые ставни наблюдали за удивительным спектаклем: длинные черные лодки скользили по воде под огненным дождем, падавшим от факелов. Гладь реки отражала свет этих факелов и яркие оперенья на головах индейцев.

Взгляды пытались различить, не увозят ли с собой индейцы пленников с острова Орлеан или с побережья Бопре…

Ближе к концу, когда темнота поглотила предпоследние лодки, в одной из них различили мужчину и двух маленьких детей, которые плакали и протягивали руки в направлении города.

Затем темная масса скрылась за поворотом реки, последние каноэ растворились, лишь отблеск факелов и эхо голосов напоминали о проходе ирокезов. Свет померк, возгласы утихли. Ночь упала на город и на реку и, укрыв их своим мягким крылом, увлекла их в глубины мрака и молчания.

Анжелика опустила руки и глубоко вздохнула. Два других вздоха эхом отозвались ей, Анжелика не Пейрак, Сабина де Кастель-Моржа и Беранжер-Эме де ла Водьер посмотрели друг на друга. Они вдруг обнаружили, что во время этого ужасного испытания они цеплялись друг за друга, молясь, плача и подбадривая друг друга. Сабина была самой молчаливой, Беранжер самой напуганной, но Анжелика понимала, что именно в их поддержке она черпала силы, это помогло ей пережить то страшное напряжение прошедшего часа.

Хором они вздохнули еще раз и сказали: «Господи, благодарю!»

В Квебеке почти не спали этой ночью. Жители Нижнего города, которые ближе всего были к размалеванным завывающим индейцам и наблюдали за ними, выплеснули свои эмоции в тавернах. Детей тоже взяли с собой. Им тоже дали вина, пива или водки, этим детям Нового Света, которые больше ничего не боялись. Они навсегда сохранят воспоминания об этой ночи, об этом аде, когда они собственными глазами увидели тысячу индейцев, проплывающих мимо Квебека и изрыгающих проклятия в адрес французов.

Граф де Вивонн, или же г-н де ла Ферте, раненый и с высокой температурой валявшийся дома, ничего не знал об атаке и проходе ирокезов, так как прислуга его оставила в полном одиночестве.

Все началось с отсутствия барона Бессара и старого Сент-Эдма. Очнувшись в первый раз от тяжелого забытья и не в силах больше уснуть, он позвал одного и другого, чтобы сыграть в карты. Хотя была глубокая ночь, их комнаты были пусты. Они не вернулись и к утру. Более того, лакей, бривший его и на помощь которого Вивонн очень рассчитывал, тоже исчез.

Он отправил своего слугу, а затем секретаря, которого предоставил в его распоряжение Карлон, выяснить, что произошло, те ушли и не вернулись. Кончилось тем, что Вивонн отослал одного за другим метрдотеля и повара, и те тоже исчезли.

Целый день он провел в одиночестве, возмущаясь и страдая от того, что не мог найти удобного положения, засыпая и пробуждаясь все в той же тишине. Он еще надеялся на визит хирурга, тот обещал ему, но и он не появился. К вечеру появился поваренок и рассказал, что армия ирокезов напала на Квебек, все отчаянно сражались, а г-жа де Пейрак спасла город.

Вивонн страдал от боли, поэтому он спросил, где хирург.

Он перевязывал раненых.

Остальные слуги тоже вернулись, кроме одного, который умудрился получить стрелу в спину, когда присоединился к защитникам редута. Вивонн был в ярости. Он не за тем притащил из Франции этого идиота, чтобы того ранили в войне с ирокезами, да еще именно в тот день, когда его хозяин так нуждался в нем. Теперь за слугой ухаживали, а он, герцог, был всеми забыт и заброшен.

У него опять был жар, нога и рука опухли. Он рычал, что всех их отправит на каторгу, что доставит ему огромное удовольствие.

Но где были барон Бессар и граф де Сент-Эдм? И догадается ли кто-нибудь принести ему воды? И хватит таращиться на него! Он пожалел, что ирокезы не уничтожили их всех…

Слуги забыли об индейцах и засуетились вокруг своего хозяина. Его умыли, метрдотель сделал ему перевязку, как умел, ему приготовили бульон, и Вивонн почувствовал себя лучше, но очень уставшим. Секретарь покинул его, убедив его отдохнуть. Опасность миновала. Но ночью ему явилось хрипение дикого животного, оно было омерзительно. Напрасно он затыкал уши; даже проснувшись, он явственно различал эти завывания, они заполнили все его внутренности, страх сковал его. Когда он заснул, то ему почудилось, что его окружили демоны, он был в аду; он вспомнил о ведьмах и ядах и решил, что он умер и за все совершенные им преступления он оказался в аду. Утром, открыв глаза, ему долго пришлось убеждать себя, что он еще жив, что он у себя в комнате, в библиотеке, его окружает его мебель и все это нисколько не похоже на владения Люцифера. Продолжением кошмара явилось то, что дом его вновь был пуст и молчалив, напрасно он звал кого-нибудь, он был в полном одиночестве. Наконец поваренок подскочил к его изголовью и прошептал ему, вытаращив глаза, что всю ночь армия ирокезов бродила на подступах к городу, испуская ужасные завывания и крики; всем казалось, что это конец, но г-жа де Пейрак снова спасла город.

Герцог де Вивонн закрыл глаза. Этот бред был предвестником его смерти. Он принюхивался к своим ранам, пытаясь определить, не идет ли от них трупный запах. Он был удивлен, что ничего подобного не обнаружил, более того, он чувствовал себя лучше. Он без труда сам сел в кровати и понял, что начинает выздоравливать. Ему принесли бульон, и это полностью убедило его, что жизнь продолжается и что самое опасное позади. За завтраком он начал размышлять о странных событиях прошедшего дня, и один факт показался ему наиболее подозрительным: исчезновение графа де Сент-Эдма и барона Бессара вместе с его лакеем Ансельмом.

Он прикидывал так и эдак, но в конце концов решил послать кого-нибудь к г-же де Кампвер, возможно, ей известно что-либо о судьбе этих трех персонажей. В этот момент к нему пришел г-н де Бардань и с порога заявил ему, что все трое мертвы, он лично убил их и был горд этим.

— Вы, месье, обойдете молчанием исчезновение ваших приятелей, — холодно сказал ему посланник короля. — Я надеюсь для вашего же блага, что вы не принимали участия в том ужасном заговоре, свидетелем которого я явился. Я хотел бы быть уверенным в том, что вы не подстрекали их, в противном случае я оставляю за собой право поступить с вами так же, как с ними, приговорив вас к смерти.

— Что они сделали?

— Они напали на г-жу де Пейрак, когда она одна, без оружия, шла по пустынной долине Абрахама. Они поджидали ее, чтобы убить. Я подоспел вовремя и решил их судьбы. Не пытайтесь отомстить за них. И знайте, ничто не остановит меня, если речь пойдет о врагах г-жи де Пейрак, я разоблачу и уничтожу их. Для меня не секрет, г-н де ла Ферте, что за вашей фамилией скрывается благородное семейство, но чем выше ранг, тем развращеннее люди. В каком бы родстве вы ни состояли с королем, как бы ни сложилась моя дальнейшая судьба, в застенках Бастилии или на каторге, я все равно разоблачу вас перед Его Величеством, если вы попытаетесь причинить малейшую, боль г-же де Пейрак.

Вивонн слушал его, открыв рот. В конце этого монолога он встал и провел рукой по невыбритому лицу.

— Пламя Бельзебута! Она разрушила мой дом, уничтожила все мое окружение. Сначала д'Аржантейль, затем Сент-Эдм, Бессар, лакей… — Потом он расхохотался, как должен хохотать вельможа, который вдруг узнает, что он потерял все свои владения и имущество и ему осталась только его рубашка.

— Эй, принесите нам вина, — закричал он, — мне осточертел этот бульон. Признайтесь, — обратился он к Барданю, — что волнения, причиной которых явилась эта женщина, несравнимы с радостями, и развлечениями, которые она нам доставляет. Жизнь так скучна. И мне, и вам просто повезло, что она подарила нам встречу с такой неповторимой женщиной.

Здоровой рукой он налил вина.

— Забудьте ваши тревоги, выпьем за этого ангела-губителя… К чему мне все преступления, если дни мои пусты и бессмысленны… Если я не прощу ничего другого, как видеть ее иногда и радоваться этому.

Он залпом выпил свой бокал.

— На что я надеялся? Она никогда не будет моей. Я должен был понять это раньше. Мне остаются лишь воспоминания.

Напиток уже подействовал на него.

— Эта атака ирокезов как нельзя кстати, и я выполню ваши требования. Если меня спросят, куда пошли посетители из моего дома, я отвечу, что они утром отправились на прогулку в поля, их схватили индейцы и забрали в плен…

Мысль о том, что Сент-Эдм и барон Бессар в плену у ирокезов привязаны к столбу пыток, вызвала у герцога новый прилив хохота.

— Поверьте мне, граф, я буду скучать об этой дикой стране и об этой женщине.

***

До сих пор не было никаких вестей от жителей острова Орлеан и детей из монастыря Святого Иохима.

Анжелика решила наведаться туда. В порту она обнаружила снаряженную лодку, готовую поднять паруса. Старый Топен вместе со своими сыновьями отправлялся на остров, чтобы помочь тем, кто уцелел после нашествия ирокезов. Все были вооружены, кроме того, с ними плыли несколько солдат. Больше в порту никого не было. Истерзанный город наконец заснул.

Анжелика взяла с собой свою сумку с лекарствами, белье для перевязок и мази для ран и ожогов…

Странный предмет привлек ее внимание. Это был алтарь, забытый на берегу накануне, теперь в лучах утреннего солнца он золотился всеми своими гранями.

Его оставил здесь Элуа Маколле, когда разгадал знаки, посылаемые с острова.

Жанин Гонфарель видела, как он и еще несколько отчаянных парней, вооружившись ружьями, сели в лодку и отплыли к острову.

Видели ли они, как захватили в плен самую большую лодку, первой прибывшую на остров? Были ли они свидетелями жестокой бойни? А может, они разделили судьбу пассажиров этой лодки? Ветер раздувал паруса, и шлюпка Топена быстро добралась до острова Орлеан, но не решилась причалить. Окрестности казались пустынными. Анжелика посмотрела в сторону, где стояло имение Гильометы, и с огромным облегчением увидела слабый дымок, поднимавшийся над деревьями.

— Кто-то идет! — воскликнул один из моряков. Это был Элуа Маколле.

Было время прилива, и они подплыли поближе, чтобы обменяться самыми важными новостями.

Больше всего пострадал южный берег. Маколле на своей лодке приблизился к индейцам, распевая песни мира. Ему повезло, его узнал один из капитанов, это позволило ему вести переговоры и просить за жизни тех, кто укрылся на холмах острова.

Затем индейцы получили приказ отходить и быстро сели в свои лодки, чтобы присоединиться к остальному флоту у Бурного мыса.

Они вернулись ночью, и снова жители острова похватали свои пожитки и поднялись на вершины холмов. Но это был всего лишь спектакль.

— А Гильомета?

— Жива! Ее дом цел!

Он отказался присоединиться к ним. Он вернется в Квебек завтра на своей лодке.

— Пока все хорошо, — заметил старый Топен, взяв курс на Бопре. — Но возможно, что на побережье Лозан будет больше разрушений, а ведь там был сын Маколле, Сиприен, его могли убить.

К началу дня они достигли окрестностей Святого Иохима. Новая церковь Святой Анны сверкала на солнце, пожар не коснулся ее.

Теперь Бурный мыс был совсем близко. Причалив в небольшом заливе, они направились к зданиям, удаленным от берега, над почерневшими стенами которых еще клубился дым. В их сердца закралась тревога. Свернув на тропинку, они услышали мычание коров, которые разбрелись по лугам. Значит, хотя бы часть стада не погибла в огне фермы.

Самый большой дом по правой стороне казался нетронутым.

Они направились через двор к деревянным постройкам, которые явно пострадали. От них остался лишь каркас и кучи угля. Каменные стены фермы окружали лишь беспорядочные руины, пол и крыша провалились. Им осталась еще церквушка, которую они теперь решили осмотреть.

До нее огонь не дошел.

Трагическим предупреждением явилось для них зрелище жертвой собаки аббата Дорена. Должно быть, он хотел своим лаем предупредить об опасности и был сражен стрелой индейца.

Жителей Святого Иохима застигли врасплох, когда они собирались на мессу.

Духовника и его слуг, молодых учеников школы искусств и ремесел пятнадцати-шестнадцати лет, присутствующих фермеров, аббата Дорена, преподавателей семинарии — всех их убили, ножом или кастетом, и сняли скальпы.

— А где же дети?

Анжелика с опасением посмотрела на стоящий в стороне большой дом, который дышал спокойствием. Неужели там они обнаружат трупы шести-и семилетних мальчиков?

— У меня не хватает мужества, — сказала она воинам, сопровождавшим ее. — Пойдите туда вы, вы более привычны к ужасам военных сражений.

Солдаты вошли в дом и немного погодя появились на пороге: никого.

На хуторе тоже царил призрачный порядок. В спальне все матрасы были аккуратно сложены, в трапезной накрыт длинный стол, около каждой тарелки лежал толстый кусок хлеба. В учебных классах и мастерских инструменты для ремесел и для занятий живописью и скульптурой, казалось, поджидали учеников.

— Но где же дети?

— Может, ирокезы взяли их в плен.

— Нет! У них было только трое пленников, мужчина и двое детей, их заметили в лодке.

Они вернулись во двор и сделали несколько выстрелов из ружей.

Затем солдаты вытащили трупы — их оказалось пятнадцать — и уложили их перед церковью, а двое грузчиков начали рыть могилы.

Время от времени стреляли в воздух.

Час спустя у подножия горы заметили какое-то движение. Они возвращались. Они все были живы. Тридцать маленьких семинаристов, одетых в черное, во главе с их спасителем, молодым светловолосым Эммануэлем, их ангелом-хранителем.

Именно по его инициативе они проснулись в этот день до восхода. Он выпросил разрешения у настоятеля показать им рассвет с высоты Бурного мыса.

Глубокой ночью, убрав свои спальни и обувшись, они отправились к огромной черной массе, вырисовывающейся на фоне матового неба Луна уже зашла.

Там, наверху, прижавшись друг к другу, они наблюдали, как поднимается солнце, как его лучи отражаются в воде, как река сливается с небом на горизонте.

И в этой голубовато-розовой дымке Эммануэль различил флот ирокезов, похожий на облако ядовитых насекомых.

Он протер глаза, не в силах поверить в этот кошмар. Сотни индейских лодок… Они шли с севера… Потом он увидел, как они высадились на берег у подножия горы. Половина флота отплыла к Бопре, другая осталась. Все были вооружены.

Тогда Эммануэль схватил за руки двух самых маленьких и крикнул:

— Идите за мной! Быстрее! И без шума!

Он постарался увести их как можно выше в гору, затем спустился по противоположному склону в лес, затем снова стал карабкаться на прибрежные скалы. Он знал один заброшенный караульный пост, который укрывал от взгляда густой кустарник, а рядом с ним траншею. Туда он и привел детей, там они лежали, в этой яме, вне поля зрения.

Время от времени Эммануэль выглядывал наружу, видел горящие дома, отмечал про себя, что ирокезы двигаются к Квебеку.

В середине дня он почувствовал по внезапно наступившей тишине, по запаху, по утихшему ветру, что приближаются какие-то люди. Среди деревьев он заметил несколько ирокезов. Красные и черные линии только усиливали жестокое выражение на их лицах.

Эммануэль дал знак детям, чтобы они не шевелились.

Как удалось этим маленьким существам замереть, не дыша, какое чудо научило этих колонистов хитрым повадкам лесных зверушек? Хищники с тонким нюхом прошли мимо, не заметив зарывшихся в чащу детей.

Маленький Марсэлен задрожал было от страха, но Эммануэль положил одну руку ему на глаза, а другую — на рот. Ирокезы растворились, как призраки.

Затем, повинуясь таинственному приказу, они сели в лодки и отплыли от берега.

Он решил, что их целью был грабеж и скальпы. А их основные силы поджидали их у Бурного мыса.

Вечером Эммануэль заметил на реке, подернутой туманом, множество огней, покрывших водную гладь.

«Теперь они идут в Квебек», — с ужасом подумал он.

Наступила ночь и заволокла все туманом. Их окружила непроглядная тьма.

Дети заснули, а Эммануэль молился: «Что станет с нами, если убьют наших братьев в Квебеке? Господи, защити наших воинов!»

С первыми лучами солнца дети проснулись. Туман рассеялся, но с высоты, где они находились, они не могли увидеть, разрушен Квебек или нет. В долинах все было спокойно. От сгоревших домов еще поднимался дым. Наконец они услышали выстрелы. Они различили парус, силуэты вооруженных людей, направлявшихся к хутору. Среди них была женщина, и это окончательно успокоило их. Их искали, к ним пришли на помощь. Они покинули свое убежище и, начали, спуск в долину. И вот они здесь, в сырых грязных одеждах, дрожа от холода и страха при виде трупов около церкви. Они понимали, чего им удалось избежать, какие ужасы миновали их судьбы, и они молча смотрели на тех, кто вчера еще был их учителем, их братьями, их приятелями. С ними они делили свои занятия, молитвы, труд и отдых. Ирокезы принесли им смерть.

Анжелике и ее спутникам никак не удалось оторвать их от этого болезненного созерцания.

— Пойдемте! Дети, пойдемте! — настаивали они. — Посмотрите, ваша трапезная ждет вас… Хутор уцелел.

От страха они не могли пошевелиться. Молодой Эммануэль заметил среди трупов аббата Дорена, своего духовного наставника, который взял в свои руки заботу о его воспитании, и глубокое горе охватило его.

Внезапно подросток поднял голову, прислушался, он явно был чем-то взволнован.

— Послушайте!

Анжелика боялась, что он повредился рассудком, и в то же время ее не отпускал страх вновь увидеть убийц с томагавками в руках.

— Нет, — успокоила она его, — ничего не бойтесь. Ваши жестокие враги ушли и никогда не вернутся. Они дали мне слово.

— Да я не об этом, — лихорадочно возразил он. — Послушайте! Послушайте!

Его лицо просияло, он указал рукой на юг, откуда доносились приглушенные звуки.

— Куа, куа!

— Белые гуси! — закричал он, и в его голосе послышалось рыдание. — Белые гуси с Бурного мыса! Они возвращаются! Они возвращаются!

И они появились, выстроившись в небе в форме треугольника.

— Куа, куа!

Дети забыли все: ужас, усталость, голод; они бросились к болотам с радостными криками.

И как только первый клин как будто упал с неба на землю, прямо к их ногам, они запрыгали и захлопали в ладоши, радостно приветствуя птиц.

А те вернулись на свои родные земли и теперь отдыхали, сложив крылья. Высадившиеся на берег люди с трудом прокладывали себе дорогу среди этих белых птиц, их становилось все больше и больше. Казалось, вся земля укрылась белым пуховым одеялом, а они все прибывали и прибывали.

Анжелика издали заметила ту, кого она с горечью визы-вала своей «соперницей», и подумала: «Анн-Франсуа умер».

В свою очередь, Сабина де Кастель-МорЖа была не меньше удивлена появлением в этих местах Анжелики:

— Как ваш сын?

— Ему лучше… Во всяком случае, в этом меня все хотят убедить… Я не знала, что вы здесь.

Сабина объяснила, что г-жа де Меркувиль решила, что она слишком много времени проводит у изголовья своего сына, ловя его дыхание, и она отстранила ее от обязанностей сиделки.

— Тогда я подумала, что нужно помочь здешним жителям. Лишь горести других заставляют меня забыть про мои собственные.

Она прибыла сюда вместе с господином де Верньером, его слугами и священниками, а также своей храброй подругой г-жой Бардо.

Священники должны были прочесть молитву над свежевырытыми могилами.

Г-жа де Кастель-Моржа привезла белье и чистые одежды, которые ей вручили сестры из Отель-Дье.

На огне подогревались чугунки с водой. Женщины помогли Эммануэлю и секретарю г-на де Верньера отмыть всю маленькую компанию. Затем дети облачились в толстые шерстяные рубашки, и их уложили в постель. Маленькие канадские семинаристы будут спать под колыбельные песни вернувшихся диких гусей.

Было решено возвращаться в Квебек. Анжелика и Сабина сели в лодку; Анжелика увозила маленького Марсэлена, который не мог от нее оторваться, а Сабина держала на коленях ребенка, у которого был жар; его завернули в одеяла, но он все равно дрожал.

Они отплывали еще засветло, а прибыли в Квебек уже в полночь.

На середине пути им встретилась эскадра, которой командовал Его Высокопреосвященство де Лаваль. Произошел обмен новостями. Те, кто возвращался, сначала рассказали о спасенных детях, а уж потом о тех, кто погиб.

В одной из шлюпок Анжелика заметила мужчину, лицо которого показалось ей знакомым. Рядом с ним сидели его жена и двое детей, и все они тщательно оберегали от каких-либо повреждений непонятный предмет.

— Вы, случайно, не мельник из Шато-Ришье? — спросила у него Анжелика.

— Так и есть, — ответил веселый человек. Несмотря на недавние трагедии, радость не покинула его.

— Шато-Ришье пострадал от набега?

— Еще как! Моя мельница превратилась в пепел. Но я и моя семья остались живы.

Своей жизнью он был обязан ежегодному пирогу, который он вручил Его Высокопреосвященству. В этом году он решил удивить архиепископа, прибыл со своей семьей в Квебек, чтобы на большой ярмарке приобрести различные кондитерские штучки для украшения своего пирога.

Не обращая внимания на военные заботы, он замешивал тесто, закладывал его в печь, готовил начинку, украшал: никакие ирокезы не могли помешать ему закончить его грандиозный труд. Его мельница сгорела, но он и его домочадцы, а также его пирог остались целы. Кроме того, пирог удался на славу.

Теперь они везли это произведение кулинарного искусства в Святой Иохим. Он приподнял скатерть, и все увидели аппетитный пирог, украшенный миндалем, кремом и мармеладом.

— Для детей это будет огромным утешением, — сказала Сабина.

Их лодка взяла курс на Квебек. Анжелика чувствовала, что Сабина хочет поговорить с ней, и демонстративно отворачивалась. Эти два дня не дали ей возможности спокойно все обдумать. И временами стреляющая боль поражала ее.

Она не могла себе представить, что произойдет, когда она найдет время для размышлений…

Она заметила на себе пристальный взгляд Сабины, и ее красивые черные глаза показались ей невыносимыми.

Почему она должна сидеть в лодке рядом с этой женщиной?

Из-за сильного встречного ветра им пришлось долго лавировать, прежде чем Топен справился с парусом.

В ночи Квебек казался огромной черной тенью, время от времени освещаемой огоньками окон в домах.

Впервые Анжелика увидела Квебек поздней осенью, эту маленькую столицу, затерянную в Новой Франции. В ней вновь проснулась боль, как будто она дотронулась до пораженного места, хотя она не могла определить, что вызвало эту боль. Она приняла вызов и выиграла.

«Ты — победительница», — говорила ей Гильомета.

Но не слишком ли дорого платит она за свои победы?

«Хватит ли мне смелости?» — спросила она себя.

Вновь она встретилась взглядом с Сабиной.

— Анжелика, послушайте…

— Нет! — ответила она и отвернулась. — Не выводите меня из себя!

— Тем не менее, я должна вам сказать… Нужно, чтобы вы знали…

— Нет! — повторила Анжелика, но уже не так уверенно. — Оставьте меня, я очень устала.

Она чувствовала, какие тяжелые у нее веки. Она страшно хотела спать.

— Больше вы ничего не сможете сделать! Вы и так сделали достаточно!

Конечно, с иронией призналась она самой себе, два дня она бегала без передышки, беседовала с самым диким из всех ирокезов, перевязывала раненых, плыла на лодке, хоронила мертвых, и все это в запале после ночи любви и мрачного воспоминания, что ее чуть было не лишили жизни: от всего этого можно устать. Ее голова упала, и своими волосами она коснулась личика Марсэлена, уснувшего у нее на руках. Закрыв глаза, она начала строить планы о том, как будет вести себя после прибытия в порт. Прежде всего она не станет прислушиваться к чьим-либо просьбам. Если на площади будет карета, она сядет в нее и попросит, чтобы ее отвезли домой.

В трактире она попросит Буавита, чтобы он принес ей своей грушевой настойки. Она выпьет ее с теплым молоком, а затем ляжет в кровать, плотно задернув занавески алькова.

А потом она будет спать, спать, спать…

Она услышала, как Сабина прошептала ей:

— Нужно, чтобы вы знали, Анжелика… И вы не должны сомневаться в этом… Для него существуете только вы, только вы!

***

— Найдите мне Элуа Маколле и по возможности сделайте так, чтобы никто не сообщил ему печальную новость до меня.

Смерть Сиприена Маколле, его сына, подтвердилась. Прибыл Маколле, насвистывая дорожную песенку. Он вернулся с острова Орлеан и еще ничего не знал.

— Вам рассказали, — спросила его Анжелика, — что часть индейцев высадилась на южном побережье, в районе Лозон?

Он прекратил свистеть и нахмурился.

— Черт! Я ничего не знал.

— Ваш сын погиб, Элуа.

Она рассказала ему о том, как рослый миролюбивый мужчина почти два часа оказывал сопротивление индейцам. Его дом превратился в баррикаду, он бегал из угла в угол и стрелял во всех направлениях.

В конце концов дикарям удалось выломать дверь. Они убили его топорами и сняли скальп.

— Ваш сын погиб как герой, он достоин вас, Элуа. Он остался стоять и молча слушал.

— Он был неплохой малый, — наконец произнес он, — но мы не были с ним близки, он не был мне сыном, а я ему отцом. Я женился на его матери и сделал ей ребенка, но вскоре покинул их. Время от времени я навещал их, но много лет я вообще не появлялся. Лишь после смерти его матери мы стали ближе друг другу. А ведь он был уже женат.

Он замолчал, потом тихо спросил.

— А Сидони?

— Она была вместе с ним, подавала ему оружие, заряжала его. Когда враги ворвались в дом, она скрылась на чердаке и спрятала лестницу. Через щель в потолке она стреляла в них. Когда у нее кончились патроны, она бросила вниз соломенные туфли, а на них — горящие угли. Начался пожар. Индейцы вынуждены были бежать. Тогда она спустилась вниз и ведрами с водой потушила пожар.

Его дыхание участилось.

— И что же? Жива?

— Жива.

— Слава богу! — закричал он. Он рухнул на низкий табурет.

— Я же говорил вам, с ней не так-то просто сладить, с этой Сидони! — Он машинально поправлял на голове свой красный колпак.

— Несчастная страна! Несчастная страна! — повторял он.

Затем из глаз его полись слезы.

Когда он выплакался, он поднял голову и увидел Анжелику, сидящую за столом, и ее кошку на столе, обе они смотрели на него задумчиво, с нежной грустью и пониманием.

— Маколле, она любит вас, — сказала Анжелика — Она всегда любила вас, и — кто знает, может я не права, но женщины иногда совершают такие странные поступки, повинуясь своему чувству, и я спрашиваю себя, не вышла ли она за вашего сына, чтобы быть ближе к вам… Ситуация была безвыходная… Она любила вас, жила теми минутами, когда вы были рядом, а вы шастали по лесу и ухаживали за ее соседками. Вы и думать не могли о ней. Ведь она была вашей невесткой. Теперь она свободна. И хотя вы боитесь в этом признаться, но вы тоже любите ее. Я прочла это по вашему лицу.

— Тысяча чертей! — воскликнул он. — Да все священники завопят о кровосмешении.

— Но вы же не ее отец… Вы можете жениться на ней.

Он покачал головой.

— Это невозможно. Старик и молодая женщина.

— Ну хватит! Вы ведь достаточно молоды для того, чтобы грести и управлять лодкой, и нести эту лодку на себе… И вы могли бы дать ей ребенка… Она сама мне об этом говорила.

Элуа Маколле быстро поднялся, к нему вернулась его прежняя живость и ловкость.

— Заранее ничего не обещаю! Но нужно поскорее увидеться… Во всяком случае, я должен помочь ей подремонтировать дом.

***

Время от времени Анжелика вспоминала о боли, затаившейся в уголке ее сердца и от которой она так страдала. Хорошо, что Жоффрей был далеко, ведь именно он был причиной этой боли.

Осознав, что она рада его отсутствию, Анжелика погрузилась в отчаяние. Неужели их любовь умерла? Все вокруг повторяли, что она спасла Квебек, все боготворили ее. Но в ней самой как будто лопнула пружина.

Город освобожден, молодой Анн-Франсуа вне опасности, дети из монастыря полакомились своим пирогом, дикие белые гуси вернулись на родину, а Анжелика заливалась слезами.

— Но почему он это сделал? — воскликнула она, v голос ее эхом отозвался в пустой комнате. А почему бы ему и не сделать это? Он и ее уверял в ее полной свободе действий. В мире нет более свободного человека…

Но никакие доводы не умаляли ее горечи, когда она вновь и вновь вспоминала о том, что самый дорогой ей человек отвернулся от нее. Она без конца мучила себя, пытаясь определить, где и когда это произошло. В действительности она это знала, ведь Анн-Франсуа не делал из этого тайны. Это случилось в замке Монтиньи, в тот далекий день, когда она отправилась на остров Орлеан повидать колдунью Гильомету. Она совершенно точно помнила, что поехала к ней за советом или лекарством, чтобы успокоить нервную систему г-жи де Кастель-Моржа. Это уже предел! В то время как она беспокоилась о душевном состоянии жены военного губернатора, близкой к безумию, она… он… Анжелика бросилась на кровать и зарылась в подушки, чтобы не закричать, не завыть. Все смеялись над ней.

В тот день на острове Орлеан Гильомета, всевидящая и всезнающая Гильомета, сказала ей: «Ты счастливая женщина!» Без сомнения, она обо всем догадалась. Говоря о Сабине де Кастель-Моржа, она бросила с легкой иронией, смысл которой только теперь дошел до Анжелики: «Не волнуйся за нее, ее спасут». И вместо того, чтобы предупредить ее о вероломстве этой женщины, эта лицемерная колдунья отвлекла ее внимание своими рассказами и исповедями; так ребенку рассказывают сказки, чтобы незаметно влить в него лекарство. А когда она уезжала, то Гильомета бросила ей какую-то глупость, чтобы пустить ее воображение по ложному пути: «Не нужно, чтобы он ездил в Прагу». Заинтригованная этой загадкой, Анжелика не заметила, что произошло у нее под носом…

Прага! Столица Богемии! Ах, как же они все посмеялись над ней, прикрывшись любезностью. Даже г-жа де Меркувиль, которая провожала ее в дорогу, изображая сочувствие и заботу о Сабине.

А намеки этой змеи Эфрозины! Как же она веселилась, когда узнала, почти увидела… А Анжелика как идиотка лечила ее отмороженный нос, она была рада оказать такую услугу, помочь, а они все использовали ее доброту, ее желание прийти на помощь, все эти завистники ничем не отблагодарили ее за ее заботы.

Спрятав лицо в подушку, Анжелика видела себя окруженной врагами и предателями: все потешались над ней, расточая улыбки и пользуясь ее дружбой. Потом она вспомнила, что в тот день отправилась на остров неожиданно, никого не предупредив, и что винить во всем, что произошло, нужно только случай.

Она поднялась с кровати, глаза ее распухли, но успокоение нашло на нее.

Посмотрев на свое отражение, она решила, что по меньшей мере час ей нужно прикладывать к лицу компрессы и кремы, чтобы вернуть ему нормальный вид.

Она снова заплакала и сказала себе, что не помогут ей никакие мази и компрессы, пока она не перестанет изводить себя ужасными мыслями. Но никакие призывы не помогали. Она не могла помешать себе проливать слезы, чувствуя, как что-то сломалось у нее в душе.

— Почему ты плачешь? — спросила Полька.

— Я не плачу.

— Ты думаешь, я ничего не вижу. А ну-ка, сядь. Поешь! Выпей! Я приготовила тебе телятину. Весной надо есть весеннее мясо.

Мысль о телятине нисколько не обрадовала Анжелику, и она покачала головой.

— …Маркиза, ни один мужчина в мире не стоит того, чтобы из-за него отказаться от такого блюда. Все они одинаковы, эти мужчины. Ты должна бы это знать.

Анжелике совсем не улыбалось слушать философские рассуждения Польки о мужчинах, и она не могла смешивать Жоффрея со всеми остальными проходимцами.

Она поднялась, чтобы уйти.

— …Маркиза, будь осторожна. Вспомни о бревне в своем глазу, когда ты заметила соломинку в глазах твоего возлюбленного.

— Что тебе известно?

— Ничего! Но я не сомневаюсь в том, что говорю.

Анжелике стали приходить на память некоторые фразы о любви, произнесенные Анн-Франсуа. Собственно говоря, они мало отличались от тех, что говорил Никола де Бардань. «Вы любите… Но любовь уходит от вас». Теперь она понимала их страдания. Мысль о том, что любовь Жоффрея ушла от нее, сроднила Анжелику с ее поклонниками, внушила ей жалость к ним.

— Я не смогу пережить это! Я могу умереть! Умереть!

Для нее существовал только Жоффрей. Он был везде, он был в ней. Все остальное — лишь мимолетные увлечения, которые ничего не значили для нее… «Есть только ты».

От военной экспедиции пришли вести. Посыльный рассказывал, какой ужас охватил его, когда его вдруг окружили ирокезы, которые поднимались вверх по течению Шодьер. Он предстал перед самим Уттаке, и тот сказал ему: «Я иду навстречу Тикондероге, я дарю тебе жизнь».

В письме, которое он привез, г-н Фронтенак сообщал, что они находятся в окрестностях Голубого Озера, но пока переговоры не начинались. Было также письмо для Анжелики от Жоффрея де Пейрака, но она разорвала его на мелкие кусочки, не читая, и тут же пожалела об этом.

Всю следующую неделю Анжелика проливала слезы. Тем временем весна вступила в свои права и опьянила всех запахами цветущих яблонь. Аромат розовых и белых цветков приносил наслаждение.

Остров Орлеан совершенно преобразился, его щеки порозовели, как щеки молодой канадской девушки.

Анжелика объясняла свои припухшие веки тем, что зацвели сады и воздух чересчур насыщен пряными запахами. Ей сочувствовали.

После полудня на улице появился Виль д'Аврэй. Это была его первая прогулка после несчастного случая. Он прихрамывал, и речь его была не совсем внятной.

— В этом городе слишком много пьют. К моим страданиям добавилась еще и жара, и мне приходится больше пить, чтобы утолить жажду и забыть про боль. Но я еще слишком слаб, а вы покидаете меня.

— Я приготовлю вам луковый суп. Его называют «суп пьяницы», потому что у лука сильный запах, он вызывает слезы и просветляет умы.

Пока она будет чистить лук, ей не придется прятать свои глаза, чтобы не вызвать его любопытства по поводу ее распухших век. Впрочем, он казался невнимательным, думал только об Александре и оплакивал его.

— Он был ангел, настоящий ангел. Я знаю это. Теперь я это понял. Он был послан на землю с особой миссией: как и все ангелы. Все они прекрасны. Но их смерть часто бывает жестокой. Они умирают молодыми, совершив героический поступок, ради которого они и спустились на землю.

Он еще долго рассуждал, а потом заявил:

— Я уезжаю. С первым же кораблем. Даже если это не понравится королю. Как он мог отправить в ссылку меня, такого чувствительного и ранимого? И все это из-за китайской фарфоровой вазы. У него просто нет сердца. Я пойду к Сен-Клу, попрошу у него защиты. В этих диких местах сам становишься дикарем. Те, кто здесь останется, пустят корни, обагренные кровью. Они принесли в жертву волосы своих самых любимых детей… Мне было достаточно одного… Я увезу отсюда моего сына, моего маленького Керубина. Я хочу вернуться в цивилизованную страну… Возможно, Анжелика, мы встретимся в Версале!

За все это время Анжелика ни разу не посетила отца Мобежа. Он наверняка посмотрел бы на нее с легкой насмешкой и напомнил ей, что красивые женщины живут особой жизнью, что, однако, не мешает им быть обманутыми.

«Нужно оставаться красивой! — говорила она себе, рыдая перед зеркалом. — Я была так счастлива! Так счастлива!»

Она сожалела о прожитых последних месяцах. Они спорили, но это был лишь повод, чтобы объясниться, лучше узнать друг друга и почерпнуть в примирении новые силы, новые страсти.

— Я не понимаю тебя, — говорила ей Полька. — Я не думала, что ты можешь так все усложнять. К чему все эти рыдания? Чего ты боишься? Ты считаешь, что легко бросить такую женщину, как ту? Это было бы забавно, но на моей памяти такого не случалась. Ты всегда будешь пленять, всегда… Это идет от твоих губ, глаз, твоей кожи… И лишь смерть положит этому конец. Как ты думаешь, легко забыть нежную кожу ангелов? А может ли мужчина, привыкший к ней, обойтись без нее? Даже если он этого захочет? Но твой мужчина не хочет этого! И ничего не произошло, уверяю тебя! Ты своим дурацким кривлянием сама себе роешь могилу!

***

— Моя милочка! Моя милочка!

Г-жа ле Башуа стучала ей по плечу своим веером.

Церковь была пустынной Перед алтарем молился г-н Гобер де ла Мелуаз В полумраке церкви Анжелика различала широкое лицо храброй женщины и ее улыбающиеся голубые глаза.

— Пойдемте! Пойдемте, моя милочка! — сказала она немного ворчливым голосом. — Это неразумно, у вас такие красные глаза! У вас! У самой соблазнительной женщины! У женщины, в которую влюбляются при первом ее появлении. Если бы вы не были так милы, любезны, то остальные женщины возненавидели бы вас, ведь вы притягиваете к себе взгляды всех их поклонников! Вы взяли в плен мужчину, которого желают все. Неужели он причинил вам боль? Я не могу в это поверить…

— Что вам рассказали? — униженно спросила она.

— Ничего! Просто я считаю, что лишь легкомыслие или жестокость графа де Пейрака могли вызвать столько слез.

Почувствовав доверие к своей собеседнице, Анжелика сказала, что имеет все основания подозревать его в измене. Она ужасно запуталась. С одной стороны, она вовсе не хочет запереть своего мужа на замок, с другой — ее необычайно ранили обстоятельства, при которых все это произошло… Это было бессердечно с его стороны. Они воспользовались тем, что она уехала на остров Орлеан…

— Дорогая моя! Судя по всему, у вас нет опыта в этом вопросе, вам никогда не изменяли. Это всегда причиняет боль, независимо от обстоятельств. Если это происходит в ваше отсутствие, под вашей крышей — это оскорбление. Если где-то в другом месте — это возмутительное лицемерие. И в том, и в другом случае мужчина проявляет свою слабость, а женщина предает. Не существует адюльтера, который выглядит благородно

— Выходит, вы прощаете его? — спросила Анжелика, вспоминая о своих приключениях в долине Абрахама.

— А вы, дорогое дитя? Вы бы простили себя? Будь вы на его месте ?

Анжелика даже не пыталась изобразить на своем лице благородное возмущение.

— Да, — призналась она, — потому что я знаю, что ничто и никто не может убить мою любовь к нему… Никакая выходка.

— А почему вы считаете, что так не поступает и г-н де Пейрак? Выходка, сказали вы? Маленькое увлечение! Трещина в договоре! Но каком договоре?

Анжелика вынуждена была признать, что г-жа ле Башуа была права. Она и сама пришла к тому же мнению. Но она убедила себя, что он ее больше не любит… Что он стал меньше любить ее.

Она снова расплакалась.

— Успокойтесь! — пожурила ее г-жа ле Башуа. — Попытайтесь быть искренней. Скажите, что вас беспокоит. Вы что-то вообразили себе и придаете этому чересчур большое значение, а ведь история эта прошлая… Не так ли?

Наконец Анжелика призналась в том, чего так страшилась, она все могла забыть, но это несчастье было несравнимо со всеми горестями. Она боялась потерять любовь. И не было ли случившееся первым признаком того, что она больше не пробуждала в нем прежних чувств?

— Напротив!

Г-жа ле Башуа казалась совершенно успокоенной. Она считала, что Анжелика неверно понимала реакцию мужчины, ведь он признавал ее власть над ним и отдавал должное тому огромному счастью, что она ему дарила.

— Милочка моя… Мужчины не любят проявлений восторга… Они не нуждаются в нем. Только очень молодые, быть может… Их пугает полное отсутствие уверенности, непостоянство, отсутствие привязанности. В семейной упряжке они хотят держать вожжи в своих руках. Заявить о себе… Их хладнокровию постоянно что — то угрожает. Они боятся проявлений слабости, неверно истолкованных.

— Вы считаете, что его жестокость и упоение удовольствиями лишь скрывали его желание защититься?

— Возможно. Женщины всегда хранят глубоко в душе секреты своих восторгов. Мы скрываем их даже на исповеди. Мы легче теряем голову, благоразумие. Если бы они все знали о нас…

Г-н Гобер де ла Мелуаз, привлеченный перешептываниями и всхлипываниями, поднялся, чтобы положить этому конец. Чтобы не нарываться на замечания, обе женщины спешно покинули собор.

— Прогуляемся немного по площади. Полюбуемся вишнями и послушаем журчание ручейка. Так о чем мы говорили? Расскажите мне о ваших признаниях.

— Что вы хотите этим сказать?

— Какие ваши чувства вы не скрывали от него? В чем вы ему признавались? Что вы ему говорили о чувствах, которые он вам внушает?

Анжелика вспомнила слова любви, которые он так часто говорил. Как он умел придать всему неповторимость и блеск, как он учил ее узнавать себя, как он утешал ее. Он говорил ей: «Я влюблен в ту женщину, какой вы стали. Раньше я мог жить без вас. Теперь не могу…»

Что она отвечала ему?

Иногда, в порыве нежности, желая перейти барьер робости, стыда или страха, ей хотелось засыпать его словами, быть может наивными, но выражавшими то, что она чувствовала, то, чем он был для нее. Ей хотелось бы броситься перед ним на колени либо обнять его, целовать его в порыве обладания.

— Но… возможно, ему это не понравилось бы, — произнесла она.

— Что я вам говорила? В нас самих столько преград, мешающих нам насладиться нашим счастьем. Вам еще многое откроется, много дорог ждут вас впереди… Только влюбленные хорошо знают друг друга, а считают, что им ничего не известно о том сокровище, которым они обладают. Мы постоянно влюбляемся, но проходит время, и мы считаем, что прошлая любовь ничего не значит, вот теперь мы любим по-настоящему…

— Гордость заменяет мужчинам корсет, — говорила она. — Они никогда не расстаются с ней, либо расстаются с большим сожалением, как и женщины. Они с боязнью расшнуровывают ее завязки, как воин снимает в бою свои доспехи. Наш Пейрак никогда не был таким, даже когда он был молодым дерзким гасконцем, нетерпеливым, жадным до всего. Я хорошо знаю всю его жизнь в мельчайших деталях. Он предпочитал любовь, как развлечение, как искусство, а вы научили его тому, что он сам, поэт, трубадур, прекрасно знал — что любовь жалит, впивается в сердце. Вы показали ему те тайники чувств, в существовании которых он сомневался либо считал для себя возможным уклониться от них. Но такой человек, как он, не должен жалеть о том, что эти барьеры им пройдены.

Г-жа ле Башуа замолчала, казалось, она о чем-то задумалась.

— Признаюсь вам, он производит на меня впечатление… Он мог бы очень взволновать меня… Но есть огни, которые не нужно пытаться обратить на себя… Я хорошо себя знаю… Мне было бы недостаточно одного раза. А я совсем не уверена, что он предоставил бы мне больше… Это погубило бы меня. Вот видите!

Смеясь, она покачала головой.

— Для него вы — женщина, которую невозможно забыть. И он никогда не излечится от этого! Он сам это знает. Такой мужчина, как он, прекрасно с этим справляется, а вы… вы можете делать все, что угодно… Даже глупости… Это ничего не изменит… Счастливая! Какая же вы счастливая! — Она с нежностью посмотрела на Анжелику, и под взглядом ее голубых сияющих глаз Анжелика впервые подумала о том, что перед ней стоит женщина, которая могла бы быть ее единственной соперницей в Квебеке.

***

«Счастливая! Какая же вы счастливая», — повторила на прощание г-жа ле Башуа, дружески похлопав веером по плечу Анжелики. «Счастливая, у вас есть все!»

Пришло письмо от настоятельницы урсулинок, что ее хотят видеть в монастыре. Она отправилась туда, сделав передышка в своих страданиях. По-видимому, наставницы хотят поговорить с ней об Онорине, ее успехах и проказах.

Маленькие девочки танцевали под цветущими яблонями. «Жаворонок! Милый жаворонок!»

Мать-настоятельница прежде всего с сожалением признала, что они сразу же не отблагодарили ее за то, что она спасла их жизни.

— Наше затворничество, мадам, требует определенных жертв, и мы не можем порой побежать к нашим друзьям, чтобы поцеловать их руки.

Наставница Магдалина хотела бы побеседовать с ней, ей было счастливое видение, и она должна сообщить советы Господа нашего.

Что касается Онорины, то она всеобщая любимица. С ней не бывает никаких хлопот, если обращаться к ее сердцу. Во дворе ее ждала наставница Магдалина.

— Мне бы не хотелось, чтобы вы дорого заплатили за свое мужественное противостояние демонам. Знайте, что они всегда мстят нам. Несмотря на все милости Господа нашего, мы вынуждены оставлять врагам нашим кусочек самих себя, чтобы удовлетворить их ненасытность. Тем самым мы отвлекаем их внимание от более серьезных ставок, сводя наши собственные жертвоприношения к минимуму.

На этот раз Анжелика не спросила: «Что вам известно?». Она понимала, что мать Магдалина догадалась о переживаемом ею душевном кризисе. Она ответила, что, на ее взгляд, часть, которую она заплатила демону за то, чтобы спасти Квебек, не такая уж минимальная, но это трудно объяснить монахине .

Чтобы ничего не усложнять, она доверилась матери Магдалине, что узнала о неверности мужа.

— Неверность? Разве это доказательство отсутствия любви? — с наивным видом спросила мать Магдалина.

— …Не нужно проливать столько слез. Ваши друзья, ваши сыновья живы, ваша малышка жива. Ваш любимый муж жив. Благодарите небо! Самой ужасной на земле может быть только смерть, с ней ничто не сравнимо.

Решительно, весь мир объединился, чтобы успокоить ее. Есть люди, которые не могут вызывать жалость. Ведь она не одна проливала слезы. В Квебеке до сих пор подсчитывали убитых.

С юга к городу направлялась флотилия, и поднятые паруса больших лодок породили слух, что это возвращается армия. Но это были всего лишь монреальцы в своих бело-голубых колпаках.

На набережные вместо сетей с рыбой были выброшены слухи и новости. Ведь столько всего случилось: роды, смерти, свадьбы, ссоры, преступления, исчезновения, разрушения и успехи… Шум голосов временами заглушал шум борных вод.

Все это распространялось, бежало вдогонку друг за другом. Это были не просто новости и рассказы, это были песни, принесенные течением реки.

С первым конвоем прибыл барон д'Арребуст. Он был в отчаянии. Зима в Монреале закончилась для него полным поражением; Он приложил максимум усилий, чтобы встретиться со своей женой: та добровольно стала затворницей, замуровав себя в келье и общаясь с окружающим миром только через маленькое окошко.

Г-жа д'Арребуст пожертвовала большую часть своего состояния монастырям. Ее мужу только раз удалось проникнуть в ее келью, и то она упрекала его, что он не сохранил верность клятве, которую они дали вместе, что он дурно поступает, приходя сюда и напоминая ей о мирских удовольствиях, от которых она отказалась, посвятив себя служению господу.

Он общался с ней через маленькое окошко, и голое ее показался ему слабым и дрожащим, и он ушел, серьезно обеспокоенный.

— Вам остается заняться судьбой этой несчастной, — сказала м-зель д'Уредан Анжелике после того, как у нес с визитом побывал удрученный барон.

— Ей тридцать лет, а она стала затворницей! Я не могу этого понять! Все это дело рук отца д'Оржеваля. Он был ее злым гением. Он был таким для многих. Но вы разрушили его чары. Вам нужно съездить в Монреаль повидать Камиллу и заставить ее выйти из этой норы.

— А вы?

М-зель д'Уредан покраснела и виновато посмотрела на Анжелику.

— Что вы хотите сказать?

— А вы, Клео? Когда вы покинете свою кровать?

— Я? Но меня не ждет любовь, как Камиллу д'Арребуст,

— А интендант Карлон! Разве вы не знаете, что он все эти годы сгорает от любви к вам? Мне рассказывали об этом. Это видно невооруженным глазом, что он не может обойтись без вашего общества, вы его давняя тайная мечта.

— Но он разговаривает со мной только о месторождении поташа и корабельном строительстве. И мы часто спорим, ведь я янсенистка, а он галликанец.

— Он просто нерешителен и прячется за пустыми разговорами, лишь бы быть рядом с вами, даже если для этого нужно спорить.

— Мне так нравятся робкие мужчины, — сказала м-зель д'Уредан, краснея еще больше. Она вздохнула.

— Слишком поздно, Анжелика, ведь мне не тридцать лет.

— Но вы очаровательны.

Анжелика протянула ей руки.

— Вставайте! Погода прекрасная, солнце светит. Просто прогуляйтесь! И удивите его своим визитом…

Наконец военные и несколько гуронов принесли вести из армии. Встреча с остатками ирокезов произошла. Теперь все желали зарыть топор войны. Анжелика получила послание от мужа. На этот раз она его вскрыла.

«Мне сообщили, мадам, что общество чрезвычайно благосклонно к вам, на вас чуть ли не молятся. Вы стали хозяйкой города, который вы спасли, как Святая Женевьева спасла Париж. Вот какой путь вы прошли от вашего первого появления на этих берегах, когда вы бросили вызов Новой Франции, до сегодняшнего триумфа. Вы победили полностью и безоговорочно…»

Он также расточал ей всевозможные нежности, рассказывал об Уттаке. Он считал, что сможет вернуться не раньше, чем через две недели.

— Пусть там и остается! Я не хочу его видеть!

Но она вынуждена была поправить себя.

— …Нет, пусть возвращается! Но как можно позднее! У меня будет время привести в порядок мое лицо.

Г-н д'Арребуст привез ей письмо из Монреаля от м-зель Буржуа. Монахиня уверяла Анжелику, что сохранила самые добрые воспоминания о ней, писала о зиме, о «прекрасных морозах». И ученики, и сестры чувствовали себя хорошо. Она также спрашивала ее совета по поводу ее ученицы, девочки по имени Мари-Анж, которая удивительно была похожа на Анжелику. Возможно, она что-нибудь знает о ее семье… Анжелика сначала удивилась, потом задумалась. М-зель Буржуа, должно быть, решила, что подобное внешнее сходство связано с узами родства…

Из всех ее родных никто не скрывался в Америке. Ее старший брат Жосселен исчез, когда ей было восемь или девять лет, ему захотелось приключений, и еще ее дядя; но оба они последовали за фанатичным пастором-протестантом, что окончательно разбило сердце ее дедушки.

В мыслях она вернулась в свое детство; ее сестры, замок Монтелу, ее многочисленное семейство, которое судьба разбросала по всему свету. Один стал иезуитом, другой повешен, она — вдали от родины…

М-зель Буржуа заканчивала свое письмо выражениями признательности и любви.

Все говорили о любви, даже м-зель Буржуа. Именно в этот момент Анжелика вновь впала в отчаяние. Увы! С любовью покончено… Первый раз в жизни она сомневалась в могуществе своего очарования.

Г-н де Шамбли-Монтобан объявил о своей свадьбе со старшей дочерью из семьи ле Башуа. Все его поздравляли, на что он отвечал: «Да, мать — прекрасная женщина».

Анжелика встретила саму г-жу ле Башуа.

— Моя дочь наконец забудет Пон-Бриана. Она не могла бы быть счастлива с ним. И она вздохнула.

— Ах, этот Пон-Бриан! Вы ошибались, не удостоив его своим вниманием.

Анжелика не понимала, почему. Ведь он ей был в высшей степени неприятен.

— Дорогая моя, в выборе мужчин вы чересчур эклектичны. Правда, тот, кого вы назначили своим покровителем и хозяином, делает вас неприступной. Но останавливает вас не страх.

— В Вапассу все было по-другому, и во мне, и вокруг меня. Мы были одни, среди густых лесов. Здесь, в Квебеке, мы сильнее.

— Квебек это Квебек. Ветер дует, как ему хочется,. — сказала г-жа ле Башуа, — а в Квебеке он так часто срывает наши чепцы и уносит их вдаль.

Ветер дул, крылья мельниц вращались, чепец г-жи ле Башуа улетал…

Вдруг, в одночасье, осыпались все цветки на яблонях.

Наступило лето. Начались полевые работы.

Остров Орлеан в знойной дымке походил на акулу, выброшенную на берег; казалось, он объят сном либо пустынен, как много лет назад, когда Картье ступил на его берега.

В Канаде лишь два времени года. Восемь месяцев морозов и льдов сменяются четырьмя месяцами удушающей жары. Между ними есть два коротких промежутка, не более десяти дней; весна, когда цветут все сады, и осень, когда все вокруг одето в пурпурные, желтые, розовые и золотистые тона.

Квебек изнывал от палящего зноя. Анжелика шла по улице, погруженная в свои мысли, когда вдруг увидела Сабину де Кастель-Моржа.

Та первая заговорила с ней.

— Отделка моего дома закончена. Не хотите ли пойти со мной, я окажу вам радушный прием?

Анжелика не рассчитывала на подобное приглашение, она никак не могла решить, что ей делать.

— Я купила новую мебель для гостиной. Через несколько дней я смогу перевезти Анн-Франсуа в более удобную комнату, конечно, если вы дадите на это разрешение.

Все-таки Сабина передергивает. Или она считает свои поступки незначительными после того, как они вынуждены были поддерживать нормальные отношения во время набега ирокезов?

— В разговоре со мной г-жа ле Башуа упомянула о вас, — живо произнесла Сабина.

— По какому поводу? — Анжелика насторожилась.

— Она сказала, что мы неблагодарные, мы столько вам должны. Возможно, вам нужна наша помощь, и она считает, что лучшей кандидатуры, чем я, не отыскать. Г-жа ле Башуа чрезвычайно деликатная женщина, противница сплетен. Я поняла ее намерения. Вы не хотите поговорить со мной?

Дом Кастель-Моржа возвышался над большим парком, ворота которого выходили на Большую Аллею.

Из гостиной, куда Сабина проводила Анжелику, открывался чудесный вид. Солнце проникало в комнату и играло на деревянной мебели, которую наконец-то водворили в родные стены. Анжелика поискала взглядом золотой кубок, но не нашла его.

— О чем вы хотели говорить со мной? — холодно спросила она.

— Не сочтите, что я слишком возомнила о себе, но я пригласила вас для того, чтобы поговорить о своей персоне. Я считаю, что подобный разговор поможет вам освободиться от всех подозрений и даст наиболее полную картину того, что произошло, что причинило вам столько страданий.

— Как вам будет угодно! — с горечью пробормотала Анжелика.

Она заметила, что Сабина сдержалась, чтобы не прыснуть от смеха. Затем она в недоумении посмотрела на Анжелику и воскликнула:

— Анжелика! Это невозможно! Вы! Разве это вы?

— Вы еще повторите слова г-жи ле Башуа: «Вы! Такая соблазнительная женщина!»

— Ну да! Так и есть! Вы забыли о своем оружии? Разве можно воевать с такой красивой женщиной, как вы!

— Красота — это еще не все. — И страдание омрачило ее лицо.

— Конечно. Но очень многое. Не будьте такой неблагодарной, природа щедро одарила вас, наделив всеми качествами, которых лишены менее удачливые соперницы.

— Но вам-то не стоит обижаться на судьбу, я уже говорила вам об этом.

— И я вам признательна за это. Но давайте не будем строить иллюзий, пальма первенства принадлежит вам, как женщине вам нет равных… Анжелика, простите мою настойчивость, но вы действительно так страдаете или же просто разыгрываете комедию?

Анжелика с досадой почувствовала, что слезы навернулись ей на глаза.

— Я так несчастна, — заявила она.

Столь наивное утверждение вызвало улыбку у г-жи де Кастель-Моржа, и Анжелика вздрогнула. Если Сабина улыбается, значит, она уверена в своем очаровании. Более того, ее преимущества усиливались ее благородством, великодушием и прекрасным характером; теперь она действительно стала серьезной соперницей. Но в таком случае Анжелика виновата во всем сама: по выражению Польки, она «сама себе роет яму».

— Вы просто устали, — спокойно сказала Сабина, — Но все будет хорошо. Вы не хотите присесть? Анжелика придвинула кресло.

— Итак? — спросила она, усаживаясь. — Я вас слушаю. Расскажите мне о вас…

— Анжелика, несколько дней назад, когда я поняла, что мой сын выздоравливает, что он спасен, вы, сами того не понимая, положили конец кошмару, в котором я жила последнее время, после его ранения. Я поняла, что небо подарило мне самое ценное, что может пожелать человек в этой жизни. Потеря моего единственного сына обрекла бы меня на вечные муки, и жизнь без него не имела бы никакого смысла, ведь вместе с вашим ребенком в могилу уходит и часть вас самой. Я понимаю, конечно, что он не может все время быть рядом со мной; когда он поправится, он уедет, покинет меня. Но все это ничто по сравнению с тем, что однажды я услышу его шаги, увижу его живого и невредимого. И жизнь показалась мне такой прекрасной! Я счастлива, Анжелика! Но меня тяготит то, что страдаете вы, вы, кому мы стольким обязаны. Сабина сжимала и разжимала пальцы, ей нелегко было говорить об этом, но она решила дойти до конца.

— Нужно, чтобы вы знали, что же произошло, и не воображали того, чего не было и не могло быть. Немыслимо, что вы узнали об этом, ведь это была случайность, не имеющая будущего.

Если бы она знала, кто сообщил мне столь приятную новость», — подумала Анжелика. Но она сжала губы и ничего не сказала.

— Я не помню, что предшествовало моему вторжению в Монтиньи, все как будто заволокло туманом. Знаю только, что я была на грани безумия. Я не могу помешать себе считать его действия спасением для меня. Для женщины унизительно признавать это, но в его поступке главной действующей силой была доброта…

— И этой доброте не было никакого дела до меня.

— Вы очень сильная, Анжелика, а я была такой слабой и беспомощной… Но я лучше замолчу, я вижу, как вам противно слушать все это… Только мне хотелось бы поделиться с вами еще одним соображением.

— Продолжайте, — громко сказала Анжелика.

— Вы очень сильная женщина. Не знаю, всегда ли вы были такой. Возможно, это произошло не так давно… Но я всегда знала, что вы самая сильная. И он тоже. Возможно, его бы больше мучили угрызения совести, если бы он не был уверен в вашей силе… Он рискнул, потому что доверял вам. Он угадывает все ваши поступки, принимает их… его очаровывает в вас то, что другие приняли бы за «недостатки». Вы не очень щедры по отношению к нему, но вы не полюбили бы его, будь он другим… менее дерзким…

Видя, что ее слова мучительны для Анжелики, она замолчала.

— Так трудно говорить об этом, — продолжала она после небольшой паузы. — Словами невозможно выразить очевидные вещи. Лучше помолчать, чтобы не впасть в неловкость, не напортить… Решено! Ни слова больше! И она засмеялась.

— Иначе мы рискуем разыграть еще одну Аквитанскую ссору. Каковы ваши планы? …Вы с мужем возвращаетесь во Францию?

— Как я могу это знать? Это зависит от решения короля, а его предвидеть невозможно. Г-н де Фронтенак настаивает, что в интересах Новой Франции сохранить дружеские отношения. Король может подписаться под этим, а может объявить нам войну. Кроме того, остался ряд спорных вопросов о нашем прошлом, моем и его.

— Рассказывают, что король любил вас. Он может поздравить себя с вашим возвращением.

— С таким же успехом он мог поздравить себя с моей смертью. Будущее всегда неясно. Мы можем получить от короля приказ арестовать нас немедленно, либо он порадует нас своими милостями. Посмотрим. А каковы ваши намерения?

— Мне бы хотелось, чтобы Анн-Франсуа вернулся во Францию, на службу к королю. Эти сумасшедшие прогулки по здешнему лису, где он всегда подвергается опасности, не дают мне покоя. Они не делают его более изысканным. Он мог бы занять пост офицера в одном из королевских корпусов в Версале. Что касается меня, то г-н де Кастель-Моржа оставляет решение за мной. Я с удовольствием останусь в Канаде. Я привязалась к здешним колонистам, и я с охотой продолжу свою деятельность, не привнося в нее более желание нравиться или же боязнь не понравиться, ведь я так болезненно воспринимала любую критику. Я слишком мало любила себя. Мне хочется вернуться на наши земли, где круглый год светит солнце. Там у нас очень красивый особняк, где собирается прекрасное общество.

— А вы могли бы царить в нем, как аквитанская княжна, покровительница искусств и литературы, и привлекать любовь молодых поэтов.

Сабина, смеясь, покачала головой.

— Нет! Я достаточно благоразумна… Даже слишком, хотя не всегда это показываю. Но если бы в моих жилах текла кровь моей тетки Карменситы, то в своей борьбе за любовь я бы использовала не отступление. Мне больше ничего не надо в жизни, у меня есть муж, который оказался прекрасным любовником, а значит, моя потребность в добродетели удовлетворена. Я счастлива. Для меня открылся мир любви. Нам предстоит многое наверстать с моим мужем в той области, что была мне доселе незнакома, да и я сама от нее отстранилась. Я стала настоящей женщиной, живой, естественной. Я счастлива.

Чем больше слушала ее Анжелика, тем сильнее было ее беспокойство. Она почувствовала угрозу, исходящую от этой новой Сабины де Кастель-Моржа, интересной, чувственной и открытой.

Прочитав на лице Анжелики ее чувства и желая развеять ее тревогу, Сабина решила успокоить ее иным образом.

— Поверьте мне, Анжелика, я поняла, как глупо было мечтать о старой любви и строить на подобном фундаменте свою жизнь. За последнее время я много испытала. И если это вас успокоит, то поверьте мне, любовь эта исчезла из моего сердца. Я по-прежнему с уважением отношусь к г-ну де Пейраку, но будьте спокойны, я не люблю его больше.

— Вы ошибаетесь, — сказала Анжелика, — и я вам не верю.

Сабина озадаченно посмотрела на нее, потом рассмеялась. Решительно, если она и дальше будет такой же веселой и забавной, Квебек в ее лице приобретет еще одну великосветскую даму.

— Анжелика, я восхищаюсь вами! Ну хорошо! Да, вы правы. Такую любовь не так-то просто вырвать из сердца, тем более, что предмет вашей любви своими достоинствами лишь усилил вашу привязанность к нему. Мне только хотелось бы вам сказать, и уж в этом вы мне поверьте, что надо мной не довлеют навязчивые идеи, я вырвалась из плена этого чувства. А значит, вам не надо во мне сомневаться, и вы должны отбросить все предубеждения, которые гложут вас, они нелепы и несправедливы. Хочу еще добавить, что понимаю, почему вы немного дрожите. Ваш муж — довольно загадочная личность.

— А отец Мобеж считает его простым и открытым.

— Что касается преподобного Мобежа, то он и сам недалеко ушел от него. Но что касается женщин… В любом случае я не могу злоупотреблять моим реваншем. Я не могу видеть вас несчастной. И я предоставлю вам доказательство моего к вам дружеского расположения. При условии, что вы обещаете мне забыть: никогда ни единого слова, намека, даже мысли о том, что принесло вам столько боли и страданий. Я же дам вам обещание, которое, я уверена в этом, прогонит ваши напрасные тревоги. Каким бы ни было решение короля на ваш счет, я выберу ту дорогу, которая не совпадает с вашей. Если Его Величество останется глух и слеп к вашим достоинствам и откажет вам в помиловании, обязав вас жить в Новом Свете, я дам понять г-ну де Кастель-Моржа, что хочу вернуться во Францию. Если же, как я и надеюсь, вы будете полностью оправданы и отплывете к Старому Свету, я скажу мужу, что хочу остаться в Канаде…

— Благодарю… — сказала Анжелика, и у нее перехватило дыхание. — Вы очень великодушны.

— При условии, что и вы будете такой. Помните, о чем я попросила вас. Забыть эту историю, эти мрачные мысли, которыми вы забили себе голову. Оставайтесь прежней, прошу вас. Такой, какой мы вас знали, оставайтесь Анжеликой.

— А что это значит, быть Анжеликой?

— Никто не знает… только без нее солнце бы потухло…

Анжелика не ответила. Она подошла к окну и окинула взором пейзаж, изменения которого она так часто наблюдала: как будто природа заигрывала с ней, меняя цвета, отблески, затягивая тучами голубое чистое небо или же прогоняя легкие облака к горизонту.

Вглядываясь в даль, она хотела получить ответ на все вопросы.

— «Рядом с тобой… всегда…»

Она вздрогнула.

— Сабина! — позвала она изменившимся голосом. — Идите сюда! Скорее! Мне кажется…

Г-жа де Кастель-Моржа поспешила к ней.

— Посмотрите! Туда!

Сквозь бледно-голубой туман выплывали огромные белые крылья, дрожащие на ветру: одно, другое, третье, они приближались увеличиваясь, медленно паря над рекой.

— Корабли… — сказала Сабина очень тихо. — Французские корабли! Французские корабли…

В городе уже царило оживление, паруса заметили и из других домов.

Анжелика схватила за руку ту, что стояла рядом с ней.

— А если они везут наш приговор?

— Тогда мы защитим вас, — воскликнула Сабина, — мы все защитим вас…

Если понадобится, она готова еще раз выстрелить из пушки.

Назад | Наверх | Вперед

Оглавление
Анжелика Анжелика. Часть 1. Маркиза ангелов Анжелика. Часть 2. Тулузская свадьба Анжелика. Часть 3. В галереях Лувра Анжелика. Часть 4. Костер на гревской площади Путь в Версаль Путь в Версаль. Часть 1. Двор чудес Путь в Версаль. Часть 2. Таверна 'Красная маска' Путь в Версаль. Часть 3. Дамы аристократического квартала Дю Марэ Анжелика и король Анжелика и король. Часть 1. Королевский двор Анжелика и король. Часть 2. Филипп Анжелика и король. Часть 3. Король Анжелика и король. Часть 4. Борьба Неукротимая Анжелика Неукротимая Анжелика. Часть 1. Отъезд Неукротимая Анжелика. Часть 2. Кандия Неукротимая Анжелика. Часть 3. Верховный евнух Неукротимая Анжелика. Часть 4. Побег Бунтующая Анжелика Бунтующая Анжелика. Часть 1. Потаенный огонь Бунтующая Анжелика. Часть 2. Онорина Бунтующая Анжелика. Часть 3. Протестанты Ла-рошели Анжелика и её любовь Анжелика и её любовь. Часть 1. Путешествие Анжелика и её любовь. Часть 2. Мятеж Анжелика и её любовь. Часть 3. Страна радуг Анжелика в Новом Свете Анжелика в Новом Свете. Часть 1. Первые дни Анжелика в Новом Свете. Часть 2. Ирокезы Анжелика в Новом Свете. Часть 3. Вапассу Анжелика в Новом Свете. Часть 4. Угроза Анжелика в Новом Свете. Часть 5. Весна Искушение Анжелики Искушение Анжелики. Часть 1. Фактория голландца Искушение Анжелики. Часть 2. Английская деревня Искушение Анжелики. Часть 3. Пиратский корабль Искушение Анжелики. Часть 4. Лодка Джека Мэуина Искушение Анжелики. Часть 5. Золотая Борода терпит поражение Анжелика и Дьяволица Анжелика и Дьяволица. Часть 1. Голдсборо или первые ростки Анжелика и Дьяволица. Часть 2. Голдсборо или ложь Анжелика и Дьяволица. Часть 3. Порт-Руаяль или страдострастие Анжелика и Дьяволица. Часть 4. В глубине французского залива Анжелика и Дьяволица. Часть 5. Преступления в заливе святого Лаврентия Анжелика и заговор теней Анжелика и заговор теней. Часть 1. Покушение Анжелика и заговор теней. Часть 2. Вверх по течению Анжелика и заговор теней. Часть 3. Тадуссак Анжелика и заговор теней. Часть 4. Посланник короля Анжелика и заговор теней. Часть 5. Вино Анжелика и заговор теней. Часть 6. Приезды и отъезды Анжелика в Квебеке Анжелика в Квебеке. Часть 1. Прибытие Анжелика в Квебеке. Часть 2. Ночь в Квебеке Анжелика в Квебеке. Часть 3. Дом маркиза Де Виль Д'аврэя Анжелика в Квебеке. Часть 4. Монастырь Урсулинок Анжелика в Квебеке. Часть 5. Бал в день Богоявления Анжелика в Квебеке. Часть 6. Блины на сретение Анжелика в Квебеке. Часть 7. Сад губернатора Анжелика в Квебеке. Часть 8. Водопады монморанси Анжелика в Квебеке. Часть 9. Прогулка к берришонам Анжелика в Квебеке. Часть 10. Посланник со Святого Лаврентия Анжелика в Квебеке. Часть 11. Казнь ирокеза Анжелика в Квебеке. Часть 12. Письмо короля Дорога надежды Дорога надежды. Часть 1. Салемское чудо Дорога надежды. Часть 2. Черный монах в Новой Англии Дорога надежды. Часть 3. Возвращение на 'Радуге' Дорога надежды. Часть 4. Пребывание в Голдсборо Дорога надежды. Часть 5. Счастье Дорога надежды. Часть 6. Путешествие в Монреаль Дорога надежды. Часть 7. На реке Триумф Анжелики Триумф Анжелики. Часть 1. Щепетильность, сомнения и муки Шевалье Триумф Анжелики. Часть 2. Меж двух миров Триумф Анжелики. Часть 3. Чтение третьего семистишия Триумф Анжелики. Часть 4. Крепость сердца Триумф Анжелики. Часть 5. Флоримон в Париже Триумф Анжелики. Часть 6. Кантор в Версале Триумф Анжелики. Часть 7. Онорина в Монреале Триумф Анжелики. Часть 8. Дурак и золотой пояс Триумф Анжелики. Часть 9. Дьявольский ветер Триумф Анжелики. Часть 10. Одиссея Онорины Триумф Анжелики. Часть 11. Огни осени Триумф Анжелики. Часть 12. Путешествие архангела Триумф Анжелики. Часть 13. Белая пустыня Триумф Анжелики. Часть 14. Плот одиночества Триумф Анжелики. Часть 15. Дыхание Оранды Триумф Анжелики. Часть 16. Исповедь Триумф Анжелики. Часть 17. Конец зимы Триумф Анжелики. Часть 18. Прибытие Кантора и Онорины в Вапассу