Серия книг про Анжелику. Анн и Серж Голон.

Дорога надежды. Часть 4. Глава 24

Колен Патюрель прислал Анжелике записку, которую ей передал Марциал Берн.

Молодой человек, когда был не в море, служил секретарем при губернаторе.

Патюрель спрашивал совета относительно новоприбывших поселенцев.

Бывший пират сидел в кресле с высокой спинкой, чем-то напоминавшем епископскую кафедру, за огромной дубовой конторкой, заваленной грудами бумаг. На посетителей канцелярии, для которых были отведены специальные часы, он производил внушительное впечатление. Сейчас же он был поглощен тем, что переписывал некий длинный список имен.

Пригласив Анжелику садиться, он извинился за беспокойство. Принимая во внимание отсутствие графа де Пейрака, инспектировавшего строительство судоверфей, он считает, что мнение графини де Пейрак также может оказаться чрезвычайно полезным и поможет ему принять справедливое решение в отношении лиц, чей склад ума и настроения были ему не ясны. Он уже давно гадает, чего же они наконец хотят.

Речь шла о валлонах и вальденсах, среди которых был Натаниэль Рамбур. Это он, встретив в Салеме гугенотов из Ла-Рошели, попросил их дать его единоверцамвозможностьпоселитьсясредисоотечественников.

Однако, прибыв в Голдсборо, эти люди возмутились, увидя там католиков, церкви и кресты; оказывается, здесь служат мессы, повсюду расхаживают священники, монахи-францисканцы собирают пожертвования, можно было встретить даже иезуитов. Габриель Берн, принимавший новых поселенцев в отсутствие Маниголя и Мерсело, забыл о том, что сам когда-то был одним из самых яростных противников мирного сосуществования с папистами; теперь он столь же яростно выступил на его защиту.

— В Голдсборо так принято! Мы, гугеноты из Ла-Рошели, соблюдаем предписания нашей религии, но мы никому не мешаем молиться по-своему. Поступайте, как мы, или возвращайтесь туда, откуда приехали!

Тогда эти люди пошли жаловаться губернатору. Неужели их поселят здесь, где им придется слушать ненавистные колокола, видеть нечестивых священников?

Колен Патюрель в недоумении взирал на них своими голубыми глазами. С подобными людьми он сталкивался впервые. Ему доводилось встречать различных почитателей Христа, и со всеми он находил общий язык: с этими же он совершенно не мог разговаривать. Может быть, Анжелика знает, откуда они прибыли и чего хотят?

Анжелика объяснила ему, что знает одного Натаниэля, друга ее старшего сына, принадлежащего к официальным реформистам, то есть к тем, о которых говорится в Нантском эдикте, а об остальных была осведомлена не более его.

С населением Голдсборо прибывших сближали происхождение и язык.

Когда-то лорд Кранмер рассказывал ей о валлонах.

Это были потомки первых кальвинистов, выходцев с севера Франции: Лилля, Рубе и Арраса, бежавшие от испанской инквизиции, которая обосновалась во Фландрии после того, как эта провинция перешла к испанской короне. Бежав сначала в Нидерланды, в валлонскую область, затем в Соединенные Провинции: в Лейден, Делфт и Амстердам, где они смешались с английскими dissenters, такими же, как и они, изгнанниками, и многие из них отправились в дальний путь на «Mayflower». И именно валлон Петер Минуит купил для Нидерландов местечко Новый Амстердам, ставшее потом Нью-Йорком.

Что касается вальденсов, последователей учения «лионских бедняков», христианской секты, основанной в XII веке Пьером Вальдом, взбунтовавшимся против Церкви, которую он упрекал в роскоши и стяжательстве, то Анжелика встретилась с ними впервые. Ей казалось, что они давным-давно были уничтожены, ибо вплоть до XVI века они всюду подвергались жестоким гонениям. Когда началась Реформа, они смешались с гугенотами, многие покинули альпийские убежища, где оставшиеся в живых скрывались от преследования властей. С тех пор они делят участь французских кальвинистов, периоды затишья сменяются травлей и изгнанием.

Вальденсы очень ревниво относились к французскому языку, гордились своим французским происхождением и, постоянно находясь среди враждебного окружения, вели замкнутый образ жизни.

Подумав, Анжелика решила, что лучше всего было бы разместить их в лагере Шамплена, где уже имеется английская колония и есть беглецы из Новой Англии. Привыкнув слышать вокруг себя английскую речь, они, быть может, почувствуют себя увереннее, тем более что там не будет ни колокольного звона, ни ненавистных им «папистов».

Колеи улыбнулся. Именно это он и ожидал от нее услышать. Новоприбывшим было необходимо создать подходящие условия и помочь им обрести новый modus vivendi, пережить временные трудности, всегда сопряженные с переселением в новые, необжитые края. Губернатор начал писать записку Габриелю Берну.

Входя в канцелярию, Анжелика почувствовала, что произошли какие-то непривычные для нее изменения, и стала искать их глазами. При графе де Пейраке помещение служило залом заседаний Совета, здесь же иногда устраивали торжественные трапезы; но это было давно, когда граф только начинал обживать этот берег. Теперь комната, где когда-то лицом к лицу столкнулись двое сильных мужчин, превратилась в канцелярию и приемную губернатора; здесь же вершилось правосудие. И только когда она увидела, как Колен Патюрель окунает перо в чернильницу и переписывает лежащий перед ним список с именами колонистов, Анжелика поняла, что так удивило ее и чего она никогда бы не смогла даже предположить.

— Колен!.. — воскликнула она. — Ты научился читать!.. Да ты и писать теперь умеешь?

— Да, я этому выучился, — ответил тот, не отрываясь от своего занятия; его слова прозвучали гордо и простодушно. Анжелика поняла, что ее удивление приятно ему польстило. — Негоже губернатору ничего не понимать в ворохах бумаг, во всех этих соглашениях, просьбах, жалобах, контрактах, что во множестве приносят ему с просьбой заверить и подписать! Пастор Бокер был терпелив и обучил меня этой премудрости. Оказалось, что моя башка еще на что-то годится. До сих пор мне не было особой нужды знать грамоту. На корабле я был сам себе хозяин, а под рукой всегда был кто-нибудь — второй помощник, священник или хирург, кто занимался бумажками. Так что моему образованию я обязан именно Голдсборо. Разве мог бы я раньше найти себе учителей? В четырнадцать лет я отбыл юнгой из Гавр-де-Граса, и с той поры мне как-то было не до чтения. Где бы мог я найти время научиться читать, пристраститься к образованию: на каторге у Мулея Исмаила? бороздя моря и океаны на всех широтах? Здесь мне поначалу помогал молодой Марциал Берн, но работы становилось все больше, и теперь он работает у меня секретарем и разбирает бумаги. Скоро он уедет учиться, и тогда мне понадобится расторопный молодой человек, который смог бы его заменить.

Анжелика тотчас же подумала о Натаниэле де Рамбур. Подобное занятие вполне бы ему подошло. Она тут же объяснила Колену, что между юным благородным изгнанником и Севериной Берн возникла обоюдная симпатия. Поэтому Рамбур должен быть рад возможности остаться в поселке и поближе познакомиться с девушкой.

Неожиданно на пороге появилась высокая худая фигура, она, словно тень, проскользнула внутрь. Но это был не Натаниэль, а всего лишь негр Сирики, слуга Маниголей.

Он, словно величайшее сокровище, прижимал к груди большой сверток. Похоже, это была та самая штука тонкого сукна малинового цвета, которую Анжелика и граф де Пейрак привезли ему в подарок из своего путешествия, чтобы тот сшил себе новую ливрею. Ибо негр давно страдал от того, что не мог, как того требовал этикет, переодеваться перед обедом, выходя прислуживать своим господам, а его единственная ливрея, в которой он покинул Ла-Рошель, уже истерлась до ниток.

К сукну прилагался золотой галун для обшивки обшлагов и воротника, и тонкий батистовый шарф шириной в ладонь, на концах богато изукрашенный кружевами.

Шарф пышным бантом уже был повязан вокруг шеи. Анжелика посоветовала Сирики обратиться за помощью к дочерям ирландской акушерки, которые были весьма искусными швеями.

Однако было видно, что он пришел к губернатору Патюрелю вовсе не затем, чтобы выразить свою благодарность Анжелике.

Негр сел на кончик стула, держа сверток на коленях. Его взгляд беспокойно скользил по лицам присутствующих, но тем не менее он сидел прямо, с видом, преисполненным собственного достоинства. Во всем, что касалось величия и изысканных манер, в Голдсборо ему не было равных.

— Говорите, мой дорогой Сирики, — подбодрила его Анжелика, — вы же знаете, с каким удовольствием мы всегда вас слушаем, и рады выполнить любую вашу просьбу.

Снрики кивнул головой. Он не сомневался в их благорасположении. Однако он еще довольно долго сглатывал слюну и поправлял свое жабо, прежде чем наконец отважился заговорить.

Анжелика знала, что он всегда начинает издалека и, разумеется, с самых ничтожных мелочей, которые, несомненно, волновали его не меньше, чем основное дело.

Сначала он заговорил о своем юном хозяине, Иеремии Маниголь, которому уже исполнилось одиннадцать лет. Родители мечтали отправить его учиться в Новую Англию, в Гарвардский колледж. Затем он прозрачно намекнул, что ему вовсе не безразлично положение трехлетнего отрока Шарля-Анри, удаленного от очага Маниголей, ибо он, Сирики, вправе считать себя его приемным дедушкой, потому что он, можно сказать, воспитал его мать, малышку Женни, равно как и других детей Маниголей.

Подобный поворот событий внушил ему желание — он опустил глаза, собирая все свое мужество, прежде чем сделать подобное признание, — обеспечить продолжение и своего рода, и желание это мучит его, бедного раба, уже давно. Теперь же он увидел возможность воплотить ее, высмотрев среди пассажиров, высадившихся с «Радуги», высокую негритянку, купленную господином де Пейраком в Род-Айленде.

Внутренний голос настойчиво шептал ему: «Она одной с тобой крови. Вы родились в одном краю».

Негр широко раскрытыми глазами уставился на Колена Патюреля:

— Я заметил, как ты разговаривал с ней на ее языке.

— Да, это так. На этом языке разговаривали великая султанша Лейла, первая жена Мулея Исмаила, правителя Марокко, и евнух Осман Ферраджи. Оба родились где-то в районе Сахеля, Судана, Сомали, словом, в центре Африки, где на юге

— опушки джунглей, а на севере — пустыни. Там живут кочевники, разводящие диких буйволов, они все очень высокого роста.

— Кажется, вы правы. Впрочем, не уверен, — пробормотал Сирики. — Я слушал ваши слова, но они не пробудили во мне никаких воспоминаний. Я был совсем маленьким, когда с берегов Нила явились торговцы-арабы и похитили меня.

Переходя из рук в руки, я наконец попал в Ла-Рошель, откуда с другими рабами должен был быть отправлен в Вест-Индию. Там меня купил господин Маниголь. Из-за моего роста и худобы меня везде считали никчемным, ни к чему не пригодным. Амос Маниголь сжалился надо мной. Господь да благословит его.

Анжелика не удивилась, услышав, как «старый» Сирики говорит о себе, как о молодом рабе, купленном торговцем, который в свои пятьдесят лет выглядел гораздо моложе его. Но она уже заметила, что чернокожие, достигнув половой зрелости, быстро становились похожими на тридцатилетних, а к сорока годам волосы их уже бывали совершенно седыми.

Сирики и Куасси-Ба, которых уже давно считали «стариками», скорее всего еще не достигли этого возраста.

— Я навел справки, — продолжал Сирики. — Молодая негритянка из маронов, которую вы также купили, скоро произведет на свет ребенка, чей отец сопровождающий ее африканский негр банту. Она родилась на Мартинике. Я не знаю ее истории, так как она неразговорчива, а этот ее спутник, банту, объясняется только на своем обезьяньем языке.

Колен Патюрель прервал его:

— Ты ошибаешься, Сирики. Он говорит на суахили, одном из самых распространенных языков Африки, его понимают от побережья Атлантики до берегов Индийского океана.

— Простите меня, я не хотел обидеть своего товарища по несчастью. И все же меня эти африканские языки совершенно не устраивают, я их не понимаю.

Единственное, что мне ясно, — что скоро в Голдсборо родится их ребенок. И моя мечта сбывается. Я уже говорил вам о своем горе: мой маленький хозяин Иеремия уезжает. Домашний очаг без детей не приносит радости. Бедная Сара не выдержит, я ее знаю.

Он всегда говорил снисходительно, покровительственным тоном о Саре Маниголь. Мать семейства, женщина властная, она часто впадала в ярость, выведенная из себя соседями, и только он один мог ее успокоить; когда же она погружалась в меланхолию, вспоминая о своем прекрасном доме в Ла-Рошели, он один мог ее утешить. В то печальное утро ей пришлось в спешке покинуть домашний очаг, бросить свой фарфор и фаянс, расписанный самим Бернаром Палисси, когда они бежали через ланды, посуда разбилась и была растоптана копытами коней королевских драгун, посланных за ними в погоню.

Все заботы о семье, взятые им на себя, все больше убеждали его в том, что предложение его будет встречено положительно.

— Мне кажется, — объяснял он, — что ничто не препятствует тому, чтобы с вашими белыми ребятишками и индейскими ребятами с золотистой кожей по берегу океана бегали бы еще и дети цвета ночи, то есть мои дети.

Объяснив наконец, о чем он давно мечтает, Сирнки умолк.

Помолчав, он попросил Колена Патюреля поговорить от его имени с «благородной дамой из Сахеля», конечно, если ей будет предоставлена возможность самой свободно выбирать свое будущее. Ему неизвестно, с какими целями господин де Пейрак приобрел ее. И негр с надеждой уставился на Анжелику. Однако она тоже этого не знала. Все, что Северина говорила относительно Куасси-Ба, были всего лишь предположения, а Колен Патюрель если и знал больше, то пока молчал.

Сирики, зная, что друзья не оставят его просьбу без внимания, удалился вполне удовлетворенный…

Когда он вышел. Колен заверил Анжелику, что ничего не знает об этих рабах.

У той же по разным причинам не было времени расспросить мужа об этой покупке.

Анжелика вызвалась доставить записку Габриелю Берну к нему домой. Это даст ей возможность посидеть у друзей и успокоиться.

Сети с уловами, достойными благословенных берегов, были вытащены, и рыба рассортирована прямо на берегу; бойкие рыбаки и торговцы весело выкрикивали свой товар. Заботливые хозяйки стремились заготовить на зиму как можно больше рыбы, чтобы разнообразить зимний стол, ибо когда начинались шторма и близ берега появлялась льдины, выходить в море становилось опасно.

Абигаль с помощью Северины делала заготовки в больших глиняных кувшинах.

Они наполняли их водой и уксусом, добавляли много пряностей, которых в Голдсборо в отличие от иных французских поселений, к счастью, было в достатке, а затем клали туда филе трески и скумбрии. Поварив рыбу несколько минут на слабом огне, они давали ей стечь, добавляли немного соли, и почти сырой закладывали в кувшины и ставили в вырытые в земле погреба, где зимой хранили морковь, репу, картофель. В таких погребах стены не белили известью.

Поговорив о валлонах, вальденсах и о работе для Натаниэля де Рамбура, отчего лицо Северины сразу же приняло мечтательное выражение, Анжелика распрощалась, ибо время шло, а ей еще надо было сделать несколько визитов.

— Пойду предупрежу Марциала, что ему найден преемник вести канцелярию господина Патюреля, — сказала Абигаль, провожая Анжелику до порога.

Она быстро проговорила свою последнюю фразу, словно в светлом проеме двери увидела что-то или кого-то и это неизвестное или неизвестный сразу же привлек все ее внимание.

Бросив взгляд в том же направлении, Анжелика увидела две черные фигуры: к дому Берна в сопровождении Агари направлялись Рут и Номи. Она удивилась, почему они вновь надели свои немецкие плащи.

Анжелика остановилась на пороге. Ей было неприятно, вернее, она была удивлена, что при их появлении Абигаль сразу умолкла.

Порой ей казалось, что Абигаль и квакерши-целительницы из Салема родные сестры: все трое обладали удивительным достоинством и стыдливой сдержанностью, передвигались легкой, неслышной походкой, не делая лишних движений, высоко держа голову, скромно, но не без изящества, так, как предписывает женщинам религия кальвинистов. Эти качества еще более оттеняли их неброскую, девственную красоту, присущую блондинкам.

Абигаль, француженка из Ла-Рошели, и Рут и Номи, англичанки из Массачусетса, обычно улыбались сдержанной полуулыбкой, исполненной скромности и приветливости.

Многим они внушали опасение, однако Анжелика была не из их числа. Глядя, как они идут к ней навстречу, она размышляла, в чем причина той подозрительности, с которой относились к ним отнюдь не худшие люди. Она понимала, что причина не в них, бедных невинных сердцах, но скорее в мрачном бессознательном чувстве разочарования, присущем человеку, который не видит в красоте и озарении души, в ясности и благодати светлого воспоминания об утерянном рае, а, напротив, отрицает самое существование такового, и тем больше, чем больше он туда стремится.

Тот же, кто начисто лишен способности самостоятельно мыслить, боится быть изгнанным из стада и, прикрываясь законом, направляет ненависть свою на тех, кто словами или поведением отличается от общепринятых представлений.

Чего можно вменить в вину этим женщинам, чьи руки были чисты, а просветленный взор источал только доброту?

Позади себя она услышала шаги Северины; та собиралась уходить из дома через заднюю дверь. Она также не любила квакерш-англичанок.

Но добродетельная Абигаль осталась рядом с ней и, как всегда, сердечно, по-английски приветствовала гостей. Она пригласила их сесть, поставила на стол кувшины с различными напитками, но молодые женщины от угощения отказались. Анжелика, как и Абигаль, осталась стоять.

Агарь стала на коленки у порога, опершись о дверной косяк, и попеременно смотрела то вдаль, за горизонт, то внутрь дома. Похоже, что она очень хотела встретиться взглядом с кошкой, которая с сокрушенным видом сидела на углу стола, где мыли посуду, и, казалось, подмигивала маленькой цыганке.

Не говоря ни слова. Рут Саммер протянула Анжелике сложенный вчетверо пергамент; восковая печать на нем была сломана.

Английский язык посланий показался Анжелике невероятно заумным, и ей все время приходилось обращаться за разъяснениями. Речь шла о письме Салемского суда, где туманным языком, с большим количеством юридических терминов, был изложен официальный вызов в суд города Салема. Анжелику удивило, что судьи, призванные решить судьбу простых людей, зачастую не только не умеющих читать, но и изъясняться правильным языком, позволяют себе столь запутанно составлять простые, в сущности, документы. Впрочем, эти рассуждения не относились к Рут и Номи, обладавшим глубокими знаниями. Они прекрасно понимали все эти выспренние слова, которые означали, что, если через неделю они не предстанут перед городским судом столицы штата Массачусетс, их «дома и имущество» будут сожжены и десяток сограждан, выбранных среди их друзей квакеров или иных людей, предстанут перед судом, и вместо них будут приговорены к изгнанию или… повешенью.

— Какая муха их укусила? — воскликнула Анжелика. — В чем они могут вас обвинять и к чему приговорить!

Рут печально покачала головой — Я знаю, что стоит за этим письмом. Матрос с рыбацкого баркаса, доставивший мне это письмо, сказал, что старый Самуэль Векстер очень плох.

И леди Кранмер долго добивалась от судей этого документа, чтобы как можно скорее вернуть нас и спасти его.

Таковы люди. В несчастии жители Салема, мучимые страхом смерти и тревогой за своих родных и близких, чувствами, которые не смогли удушить даже самые суровые ригористы-проповедники, требовали обратно своих квакерш-целнтельниц. Салем не мог без них обойтись. Но это было лишь временное прощание.

Анжелику охватило волнение. Эти удивительные женщины скоро исчезнут из ее поля зрения, и ее охватывал страх при мысли о том, какая участь ожидает их при малейшей ошибке, как им придется расплачиваться за нее.

Там, в Салеме, в Новой Англии, стране с душой, холодной, как океанские воды, омывающие ее берега, с сердцем, высохшим, как ее земля, люди были парализованы страхом перед адом и гневом Господа, всемогущего и беспощадного. Они принадлежали к той секте христиан, ревнители которой очищали доктрины официальной Церкви до живой, трепещущей сердцевины, словно напрочь сдирали кору с живого дерева. Конгрегационализм — учение, чьи приверженцы исповедовали заветы Христа, однако забыли самый главный его завет — возлюбить ближнего своего. В умах паствы, руководимой непреклонными пастырями и учителями, насаждались страшные видения адского пламени.

Проповедники беспрестанно трудились, разгадывая таинства слов и тем самым способствуя очищению Церкви от скверны. Они считали, что сия миссия возложена на них самим небом. Эти слуги Всевышнего пристально бдили за соблюдением божественных интересов, сурово и придирчиво пеклись о чужих душах больше, чем о собственных денежных интересах, и посему слыли неподкупными. И если Рут и Номи попадут в руки этих «очень честных людей», они пропали.

Воспоминания о пуританской нетерпимости понемногу изгладились из памяти Анжелики, но сегодня они снова ожили, особенно когда девушки рассказывали о своей жизни в Салеме.

Каждый раз, выходя из своей хижины, расположенной в лесной чаще, они рисковали подвергнуться самому худшему, самому жестокому обращению: плевки, швыряние камней, оскорбления, аресты, выставление к позорному столбу были делом обычным. Против них было собрано столько улик, что когда-нибудь они непременно приведут их к подножию виселицы или на берег пруда, куда их спустят, привязав к стулу. Они будут долго погружаться и всплывать, пока не захлебнутся, и только тогда все убедятся, что они не были ни ведьмами, ни одержимыми.

Их обвиняли в том, что, когда они проходили мимо дома, в погребах портилось мясо, стекающие головки сыра падали на пол, тыквы засыхали на грядках, кипящее белье чернело, зеркала темнели…

Если оказывалось, что в тот день, когда все это случилось, они все-таки не появлялись на улице, значит, они пролетали там ночью на метле, возвращаясь с шабаша.

Реальность угроз не вызывала сомнений. В Салеме шутить не любили. Там безопасность девушек каждый день была под угрозой.

Безумцы, одержимые «дьяволом», могли броситься на них и изнасиловать; женщины, столь ревниво относящиеся к вопросам морали, могли среди бела дня посреди площади напасть на них, расцарапать лицо или облить горячим уксусом.

Иногда наступали периоды затишья, вроде тех, что были в прошлом, или же другие важные события отвлекали возбужденные умы от преследования. Но надвигалась зима, кончались полевые работы, нельзя было выходить в море, и у людей появлялось больше свободного времени для себя, для чтения святых книг и для каждодневных молитв. Выли ветры с Атлантики, крутились метели, и люди или сидели дома, или отправлялись в молельный доя, где, замерзшие и охваченные священным ужасом, возносили молитвы своему суровому Богу.

— Рут, — громко произнесла Анжелика, — умоляю вас, не возвращайтесь в Салем. Это письмо — ловушка. Когда вы поднимались на борт «Радуги», я видела лица толпы, окружавшей нас, и пришла в ужас. А какие лица были у представителей властей, прибывших в порт отдать приказ отряду милиции арестовать вас! Я до сих пор не могу спокойно вспоминать о них. К счастью, солдаты не осмелились выполнить этот гнусный приказ, поняв, что не смогут арестовать вас, не вступив в драку с нашей охраной. Мы были иностранцами, к которым по ряду причин следовало относиться с особым почтением, поэтому им приходилось вести себя сдержанно. Они знали, что не смогут силой удержать вас на берегу, прежде всего из-за нашего многочисленного и хорошо вооруженного экипажа. Наши испанские алебардщики сразу окружили вас, и, как вы понимаете, супруг мой приказал им это сделать отнюдь не случайно.

Если вы вернетесь в Салем, вам больше никогда не вырваться оттуда, вас будут преследовать до самой смерти. Исцеление, которое несете вы, недостаточно для пробуждения их совести, они не воздадут вам по заслугам и не оставят вас в покое. Ваш магический талант целительниц до сих пор охранял вас, но в любую минуту все может повернуться против вас, если кому-нибудь придет в голову заявить, что этот талант у вас от Люцифера. И вовсе не добро, какое вы для них делаете, побуждает жителей терпеть вас, а уверенность, что, находясь в Салеме, вы не сможете избежать наказания.

Именно поэтому они и хотят, чтобы вы вернулись. Для них невыносимо сознавать, что их правосудие больше не властно над вами, и на их совести повиснет грех перед божественным существом за то, что они безнаказанно позволили убежать «созданиям дьявола», как они вас называют. Для этих фанатиков не существует доводов разума, они считают себя правыми, и сознание собственной правоты глубоко укоренилось в них.

Сегодня старый Самуэль Векстер может позволить себе быть честным, но вы не хуже меня знаете, что за те долгие годы, которые он руководил городом, он приказал повесить за преступления, не имеющие ничего общего с грабежами, убийствами или иным другим насилием по отношению к обществу, множество безвинных людей. Невнимательность во время церковной службы, подозрение в нечестивых мыслях, противоречащих общепринятым, сомнение в справедливости его решений — за все это ревностные судьи выносили смертный приговор.

В самый разгар зимы Роджер Вильямс, основатель штата Род-Айленд, вынужден был бежать в леса, потому что угроза нависла над самой его жизнью. А ведь он был одним из самых ревностных пасторов Салема, его проповеди собирали толпы людей. Но когда он стал требовать большей свободы для совести и менее суровых религиозных законов, призвал вспомнить о христианском милосердии и о бедствиях народа, на его голову обрушились угрозы. Скажите, разве я ошибаюсь? Неужели я не правильно сужу о состоянии умов в Новой Англии, особенно о состоянии умов в Бостоне или Салеме? Но ведь известно, что Джон Винтроп порвал с Салемом и основал Бостон, чтобы установить там законы еще более жестокие и нетерпимые. Так скажите же мне: разве я не права? — Обе квакерши отрицательно закачали головами.

— Поверьте, в городе всегда найдется тот, кто боится небрежного исполнения указов, кто уверен, что послабление и снисходительность лишь вводят в грех слабодушных. Этот человек внезапно может решить, что власти ведут себя слишком терпимо, разъярится и вспомнит, что для истинного служения Господу надо быть всегда начеку. Несчастья же, что обрушиваются на праведников, как-то: войны с индейцами и убийства невинных поселенцев в пограничных районах, происходят из-за преступного небрежения и забвения твердых правил.

Чтобы успокоить гнев Всевышнего, нужно поразить тех, из-за которых происходит смута, принести достойную жертву и вынесением многочисленных приговоров доказать, что преступное бездействие прекратилось. Следом найдется тот, кто потребует больше своего предшественника, и так до тех пор, пока всех не охватит безумие, ибо любой правитель, стремясь упрочить свое положение, тут же ищет своего козла отпущения. И рука не устает карать, а судьи — приговаривать. О! Я хорошо их знаю! Их голоса еще звучат у меня в ушах! Согласна, многие из них действительно умны, храбры и являются искренними ревнителями веры, мне иногда удавалось усыплять их бдительность, хотя я и женщина. Но проходило время, они просыпались, и гнев их становился еще ужасней. Поэтому умоляю вас, не уезжайте!

Она остановилась, почувствовав, что выдохлась, ибо подобная речь, произнесенная на одном дыхании, давалась ей с трудом, хотя английские пуритане и прочие протестанты с легкостью, без запинки произносили свои длинные проповеди.

Рут и Номи молча слушали ее, словно верующие священника, и все в доме, включая девочку в колыбели, внимали ее звучному голосу, взволнованному и убедительному. Но на губах ее собеседниц блуждала отстраненная улыбка, было заметно, что они разочарованы ее словами и не собираются следовать голосу разума. Их сопротивление побудило Анжелику с еще большим пылом продолжить уговоры, еще раз допытаться спасти жизнь и свободу этим упрямым мученицам.

— Умоляю вас, не уезжайте! Я боюсь за вас. Останьтесь здесь, в Голдсборо, маленькая Агарь будет здесь в большей безопасности, чем в любом, даже самом глухом уголке Новой Англии. Вы же сами прекрасно это понимаете. Люди самых различных национальностей и верований собрались здесь, чтобы в добром согласии начать новую жизнь. Конечно, здесь есть свои недостатки, но под управлением господина Патюреля каждый житель поселка может рассчитывать на защиту властей. Здесь вам не грозит ни плохое обращение, ни арест, ни тем более смертный приговор. Только люди недостойные, сеющие раздор, воры, распутники, любители помахать кулаками или пустить в ход нож, находятся на подозрении у властей, и те считают своим долгом примерно наказывать их или даже изгонять из колонии. Но приговор всегда выносится на основании справедливого решения суда, с тем чтобы сохранить спокойствие и защитить мирных граждан поселка. Здесь есть ваши соотечественники и единоверцы, большинство из них такие же изгнанники, бежавшие от воинственных индейцев и не сумевшие пробиться в свои поселения. Они обосновались в тихом месте, именуемом лагерем Шамплена. Там есть школа, молитвенный дом. Там вы найдете себе жилище, если хотите, вам построят новый дом, вы будете заботиться об Агари, оградите ее от опасностей, которым она подвергается вместе с вами.

Анжелика говорила, не теряя надежды, но по-прежнему видела лишь терпеливые улыбки на губах и понимала, что они отказываются.

Рут ласково смотрела на нее.

— Мы благодарим тебя, сестра моя. Ведь если бы не ты, не твое беспредельное великодушие, мы не смогли бы безмятежно прожить эти недели, забыв о нашем проклятии, поверив, что мы тоже можем быть свободны, счастливы и любимы в обществе людей, наших братьев, сотворенных Господом по Его образу и подобию… Но как бы великодушно ни было твое сердце, как бы могущественно и грозно ни было оружие твоего супруга, как бы ни велика была твоя власть над людьми и делами их, как бы долго ни могла ты удерживать в узде судей, смиряющихся при одном твоем появлении, одном твоем взгляде, как бы ты ни умела гасить воинствующие настроения, мстительные чувства или сектантские безумия, ты сама произнесла: однажды они проснутся, и ты не сможешь защитить нас, ни здесь… ни в ином месте, — сказала она, видя, что Анжелика готова воскликнуть: «Тогда едемте с нами в Вапассу!» — Нет, это ничего не изменит, и ты это знаешь. — Помолчав, она добавила:

— Ты необыкновенная женщина… и в этом твоя слабость. Ибо еще не пришло время, чтобы женщины, как ты, появились на земле. Ты единственная. Словно звезда.

И поэтому все смотрят на тебя. Но это не значит, что звезды всегда указывают нам безопасный путь. Но тебя защитит любовь…

Ты просишь нас остаться здесь, в этом поселке, который ты строила вместе с ним, не так ли? Значит, нам придется примкнуть к одной из общин, которые пока мирно уживаются между собой, но не станем ли мы виновниками новых смут? За Агарь я спокойна, она не станет причиной раздора. Господин Патюрель наверняка смог бы поместить ее в хорошие руки. Не сомневаюсь, что в Голдсборо найдется семья или человек с отзывчивым сердцем, христианин, готовые принять к себе Агарь, хотя она всего-навсего бедная цыганка, но не нас.

Значит, они все-таки почувствовали вокруг себя нарастание враждебности.

— По крайней мере, Рут, воспользуйтесь случаем и отправляйтесь морем в другие поселения, просите убежища у более либеральных правителей. Вернуться в Салем, такая возможность вам вряд ли представится еще раз. В одиночку же вы не сможете пробраться через леса до Род-Айленда или Нью-Хейвена в Коннектикуте, штате, созданном в противовес суровому Массачусетсу…

— Какой губернатор примет нас без твоего чудодейственного покровительства?

— заметила Рут Саммер с легкой иронией — Рут и Номи, выслушайте меня, возможно, еще не все потеряно, нужно лишь немного потерпеть. Во время нашего путешествия в Провиденсе или же в Нью-Йорке, я уже стала об этом забывать, мы встретили молодого квакера, принадлежащего к одному из знатнейших семейств, сына адмирала Пенна.

Похоже, что для адмирала, добывшего английской короне Ямайку, и личного друга короля, безумный поступок сына, сделавшегося квакером, воистину стал несчастьем всей жизни. Но молодому человеку нельзя отказать в мужестве; он решил основать колонию, которая стала бы убежищем для его единоверцев. Отцу ничего не оставалось, как поддержать этот проект, и король, памятуя о его заслугах, вручил сыну, Вильяму Пенну, документ, согласно которому ему выделялась специальная территория, где любой квакер мог селиться по своему усмотрению, не спрашивая разрешения властей, и вообще чувствовать себя как дома. Вильям Пени уже приступил к осуществлению своих замыслов. Попробуйте примкнуть к этим людям.

— Чтобы через некоторое время и они нас выгнали? Мы любим друг друга, мы излечиваем больных единственно силой нашего духа, как тут не заподозрить, что способности наши исходят от Сатаны?! Скажи мне, какой правитель в наше время смирится с этим, сквозь пальцы посмотрит на такой грех? Ты не хуже нашего знаешь, что любовь всегда идет рука об руку с милосердием, но многие забыли об этом.

Рут Саммер обвила руками шею Номи Шипераль.

— Иногда, когда я думаю о дорогом для нас существе, доверенном нам самой судьбой, а именно об Агари, этой одинокой маленькой дикарке, не имеющей иных покровителей, кроме двух женщин-изгоев, которые сами постоянно подвергаются опасностям, то меня охватывает страх за ее будущее, ужас перед несчастьями, ждущими ее впереди. Не думай, сестра моя, что я не слышу твоих призывов к благоразумию, не верю твоим словам, вовсе нет. Каждый день, каждую ночь меня преследуют кошмары, и, чтобы избавиться от них, мне очень хочется стать «как все», снова поплыть по течению, надеть на шею ярмо закона, как того требуют «они», лишь бы унять жуткий гнев ревностных и праведных пастырей, успокоить дурацкий ужас их овечек, готовых по малейшему знаку этих сомнительных святых броситься и разорвать нас на куски. Но я тут же вспоминаю, что мое преступление, мой истинный грех еще остался без искупления. Долгие дни и долгие годы я отказывалась от предначертанного мне пути. Я боялась ступить на него. — При этих словах она нежно посмотрела на сидящую рядом молодую женщину.

— Номи же всегда молча принимала уготованную ей небом судьбу. Дар исцеления у нее в руках и во взгляде, и она всегда делилась этим даром. В возрасте семи лет ее публично высекли розгами на площади. Ее позорили, били, бросали в тюрьму, бичевали, подвергали всяческого рода мучениям, изгоняя из нее дьявола. Но она не сопротивлялась ни своему предназначению, ни своим мучителям. Я же воспротивилась. Меня обуял страх, я испугалась, что меня изгонят из их стаи. Этот примитивный, животный страх изначально живет в каждом из нас. — Рут Саммер опустила глаза, речь ее замедлилась, было заметно, что рассказ причиняет ей боль.

— Я знала, что смогла бы вылечить свою мать. Я чувствовала в себе силы.

Когда ее принесли ко мне после бичевания на площади, всю в крови, я могла бы спасти ее, могла бы помочь ей справиться с лихорадкой, помочь ее организму побороть язвы, разъедавшие ее раны. Но я боялась, что к своему несчастью быть квакершей добавлю еще и славу колдуньи. Страх парализовал меня. И я дала ей умереть. После этого я отринула мое истинное призвание и с наслаждением стала такой, как все, вернее, уверила себя в этом. Костер подлинного моего предназначения, пылая исключительно внутри меня, постепенно угасал и превращался в пепел. Так продолжалось до тех пор, пока не пришло второе, еще более яркое озарение. Ко мне пришла любовь. Занавес разорвался, пелена спала. Я бросилась в ледяную воду и вытащила Номи; так я вновь приняла свой путь. Как сладостно отказаться наконец от серого бытия и быть выброшенной за пределы владений праведников, которые не могут понять и принять озарения!

Неужели ты думаешь, что святой Павел, получив в пути озарение божественной любви, искал старца Ананию лишь для того, чтобы тот вернул ему зрение? Нет.

Он, фарисей, служитель закона, хотел услышать из уст его слова о неизвестном ему ранее чувстве любви, заполнившем его целиком после чудесного осияния.

Я приняла Номи, любила ее и не жалею о том; эту любовь невозможно выразить словами. В Библии такая любовь связывала тех, чьи имена были нам даны.

Каков бы ни горек был плод здесь, на земле, небо всегда открыто нам. Не знаю, куда приведет наш путь, но могу сказать одно: нам запрещено забывать об озарении. Разве это не привилегия — получить его, а потом — следовать ему, ибо оно освещает нам путь в потемках земной жизни. Милая Анжелика, мы обязаны вернуться в Салем. Старый господин болен, страдает не только старческое тело, но и уязвленное сердце. Его дочь, леди Кранмер, заламывает руки у его изголовья; они ждут нас. Это наши дети, наши бедные дети, и они все испытывают в нас нужду.

— Но они вас убьют. Забросают камнями. Они повесят вас!

— Когда-нибудь, может быть, — ответила Рут со смехом. — Но, как ты только что сама сказала, если они уверены, что мы рядом, то они знают, что всегда смогут покарать нас, и поэтому позволяют себе быть терпимыми. И так, день за днем, оставляя нас в живых, они делают нам бесценный подарок. Ибо каждый час, прожитый человеком счастливо, строит небесный Иерусалим.

Квакершам осталось собрать кое-какие вещи. Граф де Пейрак и господин Патюрель ходатайствовали перед капитаном корабля, отплывавшего в час прилива, и их согласились принять на борт. Предупредив капитана, они отправились укладывать вещи, пообещав встретиться на берегу в час отплытия.

Анжелика смотрела, как удаляются Рут и Номи. Ей ужасно хотелось попросить их снять свои высокие строгие чепцы, чтобы еще раз полюбоваться их чудесными золотыми волосами, увидеть, как они рассыпаются по плечам, и еще раз увериться, что прощается с двумя ангелами, явившимися на землю, потому что здесь что-то не заладилось. И вот теперь они покидали ее, и скоро она будет спрашивать себя, не приснилось ли ей все это. Однако из-за присутствия Абигаль, чьи мысли относительно квакерш-целнтельниц ей были неизвестны, она не решилась высказать все, что думала в этот час отъезда.

Она смотрела, как они спускаются по дороге, хрупкие фигурки в черных капюшонах. Они шли, еретики из еретиков, быть может, безумные, но безоружные…

И Анжелика, опустошенная, опустилась на скамью возле стола.

— О! Абигаль, умоляю вас, скажите, что вы о них думаете?

Ответом ей было рыдание. Подняв глаза, она увидела, что ее подруга закрывает лицо руками. Юная кальвинистка из Ла-Рошели пыталась сдержать рыдания.

Наконец она подняла голову.

— Да простит мне Господь за то, что я осуждала их. Я думала… думаю, что это о них Он сказал: «Я посылаю вас, как овец среди волков…».

Назад | Наверх | Вперед

Оглавление
Анжелика Анжелика. Часть 1. Маркиза ангелов Анжелика. Часть 2. Тулузская свадьба Анжелика. Часть 3. В галереях Лувра Анжелика. Часть 4. Костер на гревской площади Путь в Версаль Путь в Версаль. Часть 1. Двор чудес Путь в Версаль. Часть 2. Таверна 'Красная маска' Путь в Версаль. Часть 3. Дамы аристократического квартала Дю Марэ Анжелика и король Анжелика и король. Часть 1. Королевский двор Анжелика и король. Часть 2. Филипп Анжелика и король. Часть 3. Король Анжелика и король. Часть 4. Борьба Неукротимая Анжелика Неукротимая Анжелика. Часть 1. Отъезд Неукротимая Анжелика. Часть 2. Кандия Неукротимая Анжелика. Часть 3. Верховный евнух Неукротимая Анжелика. Часть 4. Побег Бунтующая Анжелика Бунтующая Анжелика. Часть 1. Потаенный огонь Бунтующая Анжелика. Часть 2. Онорина Бунтующая Анжелика. Часть 3. Протестанты Ла-рошели Анжелика и её любовь Анжелика и её любовь. Часть 1. Путешествие Анжелика и её любовь. Часть 2. Мятеж Анжелика и её любовь. Часть 3. Страна радуг Анжелика в Новом Свете Анжелика в Новом Свете. Часть 1. Первые дни Анжелика в Новом Свете. Часть 2. Ирокезы Анжелика в Новом Свете. Часть 3. Вапассу Анжелика в Новом Свете. Часть 4. Угроза Анжелика в Новом Свете. Часть 5. Весна Искушение Анжелики Искушение Анжелики. Часть 1. Фактория голландца Искушение Анжелики. Часть 2. Английская деревня Искушение Анжелики. Часть 3. Пиратский корабль Искушение Анжелики. Часть 4. Лодка Джека Мэуина Искушение Анжелики. Часть 5. Золотая Борода терпит поражение Анжелика и Дьяволица Анжелика и Дьяволица. Часть 1. Голдсборо или первые ростки Анжелика и Дьяволица. Часть 2. Голдсборо или ложь Анжелика и Дьяволица. Часть 3. Порт-Руаяль или страдострастие Анжелика и Дьяволица. Часть 4. В глубине французского залива Анжелика и Дьяволица. Часть 5. Преступления в заливе святого Лаврентия Анжелика и заговор теней Анжелика и заговор теней. Часть 1. Покушение Анжелика и заговор теней. Часть 2. Вверх по течению Анжелика и заговор теней. Часть 3. Тадуссак Анжелика и заговор теней. Часть 4. Посланник короля Анжелика и заговор теней. Часть 5. Вино Анжелика и заговор теней. Часть 6. Приезды и отъезды Анжелика в Квебеке Анжелика в Квебеке. Часть 1. Прибытие Анжелика в Квебеке. Часть 2. Ночь в Квебеке Анжелика в Квебеке. Часть 3. Дом маркиза Де Виль Д'аврэя Анжелика в Квебеке. Часть 4. Монастырь Урсулинок Анжелика в Квебеке. Часть 5. Бал в день Богоявления Анжелика в Квебеке. Часть 6. Блины на сретение Анжелика в Квебеке. Часть 7. Сад губернатора Анжелика в Квебеке. Часть 8. Водопады монморанси Анжелика в Квебеке. Часть 9. Прогулка к берришонам Анжелика в Квебеке. Часть 10. Посланник со Святого Лаврентия Анжелика в Квебеке. Часть 11. Казнь ирокеза Анжелика в Квебеке. Часть 12. Письмо короля Дорога надежды Дорога надежды. Часть 1. Салемское чудо Дорога надежды. Часть 2. Черный монах в Новой Англии Дорога надежды. Часть 3. Возвращение на 'Радуге' Дорога надежды. Часть 4. Пребывание в Голдсборо Дорога надежды. Часть 5. Счастье Дорога надежды. Часть 6. Путешествие в Монреаль Дорога надежды. Часть 7. На реке Триумф Анжелики Триумф Анжелики. Часть 1. Щепетильность, сомнения и муки Шевалье Триумф Анжелики. Часть 2. Меж двух миров Триумф Анжелики. Часть 3. Чтение третьего семистишия Триумф Анжелики. Часть 4. Крепость сердца Триумф Анжелики. Часть 5. Флоримон в Париже Триумф Анжелики. Часть 6. Кантор в Версале Триумф Анжелики. Часть 7. Онорина в Монреале Триумф Анжелики. Часть 8. Дурак и золотой пояс Триумф Анжелики. Часть 9. Дьявольский ветер Триумф Анжелики. Часть 10. Одиссея Онорины Триумф Анжелики. Часть 11. Огни осени Триумф Анжелики. Часть 12. Путешествие архангела Триумф Анжелики. Часть 13. Белая пустыня Триумф Анжелики. Часть 14. Плот одиночества Триумф Анжелики. Часть 15. Дыхание Оранды Триумф Анжелики. Часть 16. Исповедь Триумф Анжелики. Часть 17. Конец зимы Триумф Анжелики. Часть 18. Прибытие Кантора и Онорины в Вапассу