Серия книг про Анжелику. Анн и Серж Голон.

Анжелика и Дьяволица. Часть 1. Глава 18

Прошли два дня, принесшие свою долю происшествий, неотложных дел, насущных проблем, более или менее желанных гостей — казалось, они стекаются в Голдсборо как в единственное место, где в этот напряженный момент, переживаемый Французским заливом, можно было найти твердую землю под ногами, приют и безопасность.

Анжелика попыталась «подвести итог», понять, что же произошло там, на берегу, когда она заметила, как граф смотрит на Амбруазину. Но все становилось неосязаемым, ускользало. Она уже не могла объяснить причину своего волнения. Как можно было поверить в это, если Жоффрей был здесь, он делил с ней свои ночи, и, казалось ей, никогда раньше не был столь пылок.

Ясность царила между ними в мире любви, и если каждый и скрывал, возможно, какую-то тайную заботу, это удесятеряло неистовство чувства, которое толкало их в объятия друг друга, — они обретали необходимую им силу, ибо наедине с самим собой каждый знал, что нет у него более надежного пристанища, чем эта любовь.

— Как я счастлив! — говорил он ей едва слышно. — Твое присутствие возносит меня на вершину блаженства.

Он более не говорил об отплытии, но она знала, что в любой момент он может оказаться вынужденным поднять якорь. И оттого часы, отпущенные им, становились бесценными и страстными. Анжелика благословляла ночь, убежище влюбленных. Ночь! Именно здесь — исток счастья и горя людского.

На следующий день после лекции на берегу маленький кораблик рыбаков из Сен-Мало зашел в порт Голдсборо, чтобы пополнить запасы пресной воды, а заодно высадил на берег изящного священника, брезгливо подбирающего сутану, дабы не замочить ее в прибрежных лужицах.

— Да это же мой Сульпицианец! Сульпицианец, господин Дажне, не сказал этого. Англичане, действительно, по-прежнему стояли у входа в устье, надеясь, что дичь, наскучив ожиданием, попытается выйти из засады. Сульпицианцу все это надоело, и он пустился в путь через лес, а затем морем, чтобы догнать губернатора, к которому он был приставлен в качестве личного капеллана» — воскликнул Виль д'Авре, издали заметив его. — Так значит и вы, любезный, бросили этих невеж, акадийских дворянчиков и зануду Карлона! Вы сбежали из Джемсега и правильно сделали. Здесь, по крайней мере, весело и можно хорошо поесть. Эта госпожа Каррер создает кулинарные шедевры. Я бы охотно взял ее к себе в кухарки, если бы она не была гугеноткой, но… Вы же представляете… Я и без того слыву в Квебеке эксцентричным, а если я к тому же привезу кухарку-гугенотку… Мой корабль еще стоит на месте, его не разграбили? Ах, только не говорите мне, что его захватили англичане!

— Лучше бы вы остались там и проследили за моим имуществом, — упрекнул его Виль д'Авре. — Но, в сущности, я вас понимаю. В Голдсборо значительно лучше, чем в Джемсеге, где всей еды — маисовая похлебка да оленина. Здесь полно гугенотов и англичан, но не пугайтесь — тут очень мило, вот увидите. И женщины есть восхитительные…

Затем явился отец Турнель, капеллан Порт-Руаяля, на корабле водоизмещением в 140 тонн, предоставленном акадийской компанией совладельцев в распоряжение владельца Порт-Руаяля. Капеллан был послан хозяйкой поместья, волновавшейся, что ее муж все не возвращается, и прибыл за новостями. Посланника госпожи де Ла Рош-Позе сопровождал Юбер д'Арпентиньи, молодой акадийский дворянин с мыса Сабль.

Пейрак предложил ему:

— Присоединяйтесь ко мне, помогите напугать англичан в устье реки Святого Иоанна.

— Что я от этого выиграю?

— Снисходительность интенданта Карлона, он того и гляди попадет им в руки.

Юбер д'Арпентиньи решил посовещаться со своим управляющим Полем Ренаром и с мик-маками. Впрочем, разве он не прибыл сюда, привлеченный своеобразной атмосферой сражения, подготовка к которому только и могла быть осуществлена в Голдсборо, единственном месте, дающем возможность начать боевые действия на море? На чьей стороне сражаться и с какой целью? Определить это в здешних краях всегда было непросто, но каждый раз появлялась надежда захватить корабли или разграбить форт, что помогало некоторое время продержаться бедным акадийским дворянам, затерянным на берегах французской Акадии.

В эти слишком сжатые, слишком заполненные делами часы жизнь стала лихорадочно напряженной, словно вибрирующей, и была сродни ярким и сочным краскам окружающего мира. Погода в эти два дня стояла неизменно прекрасная, и море блистало голубизной самых немыслимых оттенков. Ветер то и дело пролетал по небесной эмали — казалось, Для того лишь, чтобы горизонт засиял лазурью еще более чистой, еще более совершенной.

То была пора иван-чая… Его длинные соцветия, сиреневые, розовые, красные, тянулись вверх из всех неровностей почвы. Самая неприметная солнечная ложбинка переливалась, словно сутана епископа, всеми оттенками фиолетового, самая неприметная расселина в скалах внезапно окрашивалась пурпурной бахромой, чьи огненные пряди колыхались на ветру.

Иван-чай — это гроздь соцветия на высоком, гибком стебле с узкими темно-зелеными листьями, заостренными, словно наконечник копья.

Сначала эти растения появляются на теплых каменистых лесных опушках, а затем сомкнутыми рядами начинают свое наступление на все долины и овраги, ожидающие их нашествия.

Их буйное цветение оттеняло пышность лета на его взлете. А море по-прежнему неистовствовало, осыпая берега белоснежно-пенными сугробами. Неумолчный грохот волн, бьющих тараном по розово-голубым скалам и утесам, словно отдавался в природе глухим содроганием, порождая в людях напряженность, чуть окрашенную тревогой, но и неукротимое желание жить и участвовать во всем происходящем с удесятеренной страстью.

Да, в воздухе витали война и любовь — и нетерпеливое стремление рыть, строить, валить деревья, корчевать пни, упорно расширять жизненное пространство, улучшать уже сделанное, создавать новые семьи, предоставлять им кров, окружать дома садами, огораживать эти сады, прокладыватьновые тропы, новые дороги, новые улицы, воздвигать церковь для вновь прибывших, дабы навсегда привязать их к этому месту прочными духовными связями, и строить форты на все стороны света, дабы навеки защитить все это от разрушения.

Какой-то безотчетный порыв толкал обитателей Голдсборо, гугенотов и тех, кто только что обосновался здесь, доказать самим себе, по примеру де Пейрака и Колена Патюреля, что они могут выжить, несмотря на свою непохожесть на других, а может быть, и благодаря ей, доказать, что их непривычное бытие необходимо новой Америке.

В то лето к ним стекались пуритане и католики, зверобои и пираты, индейцы и акадийцы, и уже одно это определяло их роль, и чувствовалось, что, независимо от воззрений, пристрастий, чаяний тех или других, этот независимый, богатый, надежно защищенный, ломящийся от товаров порт воспринимался всеми как средоточие активной торговли, столь необходимой для всего западного района Северной Америки.

Увлекаемая этой стремниной, тем более мощной, что пережитые ими испытания оказались столь суровыми и пришлось, плечом к плечу, преодолевая себя, усмирять ум свой и душу, чтобы выплыть, Анжелика откладывала на потом.., она сама не знала — что? Раздумья наедине с собой о своей тревоге? У нее уже не было времени «мудрить».

Да, какой-то голос подсказывал ей, что нужно жить «не мудрствуя лукаво». И хотя они с Пейраком не делились друг с другом своими мыслями, она знала, что и он следует тому же правилу.

Казалось, он был всецело поглощен подготовкой к экспедиции, обратив все свое внимание на ремонт кораблей, их вооружение, на защиту форта, на строительство, собираясь на частые советы с Коленом, д'Урвиллем и важными лицами Голдсборо; не забыл ли он при этом о тех, кого поклялся найти и разоблачить, думал ли он втайне о тех загадочных незнакомцах, что рыскают по заливу?

Вынашивал ли он свои планы против них? Он хранил молчание; Анжелика, следуя его примеру, тоже молчала, запрещая себе даже думать об этом.

Удалось ли одурачить этих дьяволов? По вечерам люди собирались в трактире у порта с заезжими гостями.

Надо было чествовать губернатора и его сульпицианца, герцогиню и ее секретаря, господина де Рандона и его кровного брата, великого вождя мик-маков, барона де Сен-Кастина и его будущего тестя, вождя Матеконандо, пастора Томаса Пэтриджа и разных капелланов.

Во время этих приемов герцогиня де Модрибур, к великому облегчению Анжелики, не пыталась перевести общий разговор на научные темы. Виль д'Авре, донельзя говорливый, занимал присутствующих беседой, а Пейрак, который вдруг стал выглядеть умиротворенным и веселым, но, как в былые времена, чуть язвительным, сыпал остроумными шутками, подавал губернатору реплики, исполненные юмора. Речи велись о древних философах — это была нейтральная территория, относительно безопасная для гостей столь различных умонастроений.

Даже преподобный Пэтридх, человек весьма образованный, время от времени соблаговолял улыбаться. Эти паписты заслужили место в аду, но они были забавны. И точно так же оставалось только удивляться, видя, с какой тонкостью участвовали в подобных спорах индейские вожди. Они ели руками, срыгивали, вытирали пальцы о свои волосы или мокасины, но их философия стоила сократовской или эпикуровской. Александр де Рони и его необъяснимая вечно кислая мина также служили мишенью для стрел Виль Д'Авре и Пейрака. Они пытались объяснить это чудо природы: столь миловидный юноша и столь унылого вида! — переселением душ, перевоплощением, дьявольским наваждением, наследственностью, влиянием светил и тому подобным. Все это говорилось незлобиво, но весьма остро; молодой человек выслушивал вышеуказанные соображения, но выражение его лица по-прежнему оставалось сумрачным.

Такая бесстрастность вызывала в конце концов всеобщее веселье. Анжелика заметила, однако же, что герцогиня сторонится развлечений. Она улыбалась уголками губ, а в ее глазах мелькало временами трагическое выражение. Впрочем, причина ее озабоченности была известна. Необходимость выбора обрушилась на нее назавтра же после того, как она столь блистательно изложила теорию Галилея и Ньютона касательно приливов.

Поутру госпожа Каррер принесла Анжелике починенную одежду герцогини, кроме верхнего платья, которое, по-видимому, требовало более длительных хлопот.

— Я сделала, что могла, — сказала госпожа Каррер с той сдержанностью, что была ей присуща, когда шла речь о нарядах герцогини, — что вы хотите, лохмотья, разодранные в клочья, я такого еще никогда не видела.

Перекинув через руку юбку бледно-желтого атласа, голубой лиф, красный пластрон, Анжелика направилась к жилищу герцогини, когда ее остановил Аристид Бомаршан, по-видимому, дожидавшийся ее за поворотом тропинки.

Было бы преувеличением сказать, что он опять смотрелся здоровяком, и ничего в нем не напоминало того ужасного пирата, которому она когда-то раскроила, а потом заштопала брюхо. Но теперь, когда он был чисто выбрит, когда его сальные волосы были завязаны сзади каким-то подобием кожаного ремешка, облаченный в чистую одежду, правда, свободно болтающуюся на его исхудалом теле, он приобрел почти благопристойный вид; у него даже имелась шляпа — обеими руками он прижимал ее к солнечному сплетению. Вспомнив о физических страданиях, совсем недавно выпавших на его долю, графиня невольно подумала о невероятной живучести кошек, об их способности выжить, невзирая на голод и болезни, обо всем том, что вызывает подчас восхищение людей. Он, пожалуй, действительно походил на старого кота, битого-перебитого, но не сдающегося, и его жажда жить, хотя и был он мертвенно-бледен, держаться крепко на своих ногах, хотя и дрожащих от слабости, жить, продолжая, как ни в чем не бывало, ворчать и чертыхаться, грозя «все взорвать к чертям», вызывала уважение.

— Я вас ждал, сударыня, — сказал он, обнажая в улыбке свои немногочисленные зубы.

— Вот как? — ответила Анжелика настороженно. — Надеюсь, с добрыми намерениями.

Аристид изобразил оскорбленную невинность.

— Само собой! Чего это вы еще придумываете? Вы и меня небось знаете?

— Вот именно!

— Вам ведь известно, что я все-таки парень неплохой по-своему…

— Очень по-своему.

Аристид в замешательстве мял в руках свою шляпу.

— Вот! — решился он наконец. — Госпожа графиня, я бы хотел жениться.

— Ты — жениться! — вырвалось у нее.

— А почему бы мне и не жениться, как всем, — возразил он, расправляя плечи с достоинством, какое подобает раскаявшемуся пирату.

— Ты любишь Жюльену? — спросила она. Слово «любить» звучало несколько странно применительно к этим двум персонажам, но, в конце концов, почему бы и нет, как говорил сам пират? Ведь речь и впрямь шла о любви. Надо было видеть, как землистый цвет его лица преобразился почти в розовый, как целомудренно отводил он свои гноящиеся глаза.

— Да, вы сразу догадались. А кто же еще — она самая замечательная из всех. Я ведь на кого попало не бросаюсь, особенно когда речь идет о бабах. Но Жюльена — это да.

— Ты прав. Жюльена славная девушка. Я вначале немножечко ее пробрала, чтобы заставить ее следить за собой. Надеюсь, она на меня не сердится.

— Еще бы! Вы ее правильно проучили. Она ж упрямая, как ослица, — восхищенно поделился он. — Она и сама говорит: «Правильно меня госпожа графиня поколотила. Ох, я и стерва!» Она вас обожает почище, чем деву Марию.

— Ну что ж, женись. Может, так и лучше. А ты говорил с твоим капитаном, господином Патюрелем?

— А как же! Разве я себе позволю с такой просьбой обратиться, ежели не смогу обеспечить Жюльене надежное будущее. Я Золотой Бороде объяснил, как я все задумал. С моей долей добычи — я ее кое-где зарыл — и с приданым, какое тут выдают, я смогу купить шлюпку, займусь каботажем, буду на ней ходить от селения к селению и продавать мою водяру.

— Твою, что?

— Ну, идея у меня такая есть. Я ведь в роме толк понимаю, вы же знаете! Конечно, когда я говорю водяра, то не про настоящую, не про ром с винокуренного завода, да и сахарного тростника здесь нет. Я хочу сказать — хороший «кокомарло», я его сам буду делать из остатков мелассы, какие при изготовлении сахара получаются. Они же совсем задаром. Наоборот, на островах еще приплачивать готовы, чтобы от них избавиться! Всего-то и делов — нагрузить ее в корзины — ив шлюпку. Гиацинт этим займется, я с ним договорился. Значит, я туда добавляю воды, чтобы она забродила, даю хорошую «подливку» для цвета и вкуса, на это разные рецепты есть — немножко тертой кожи или жженого дуба, смолы, дегтя, потом наливаю все в бочку, кладу туда хороший кус мяса, оно там доходит, а потом я торгую направо-налево пинтами! Хороший ром, и недорогой! Люди из здешних колоний, англичане особенно, очень это оценят, и с индейцами я смогу обмен вести. Они на качество-то не очень смотрят, лишь бы крепкое было.

Я и с господином графом об этом говорил. Он-то меня может понять, я же вижу, он ровно по такому же плану действует: привезти сюда недорогой товар, а потом наделать из Него чего подороже, чтобы запросить побольше. Это называется предприимчивость, только надо во всем толк знать и мыслишки в голове иметь…

— И что же он сказал?..

— Ну, «нет» он не сказал.

Анжелика не была так уж в этом убеждена. Вряд ли граф де Пейрак высоко оценил инициативу по изготовлению на его территории низкосортного алкоголя, предназначенного на продажу жителям Французского залива под видом настоящего рома, но искреннее стремление Аристида Бомаршана стать человеком остепенившимся и предприимчивым заслуживало поддержки.

— Ну что ж, желаю удачи, друг мой. Ты, стало быть, не особенно хочешь вернуться на острова?

— Нет! Я хочу осесть прочно. А Карибские острова для серьезной семьи место неподходящее, да еще с такой красивой девушкой как Жюльена, Гиацинт у меня ее быстро отобьет. Но дело-то пока еще не слажено, коли нет дозволения Отравы. Потому я и хочу попросить вас, сударыня, заступитесь за нас.

— Отрава? — повторила Анжелика, не понимая.

— Благодетельница! Ну, «грегоциня». Не очень-то ей, знать, хочется отпускать своих королевских невест. Надо бы, ее уговорить. Не обо мне одном речь идет, вот и Ванно по уши в Дельфину врезался, и…

— Хорошо. Я спрошу герцогиню, что она думает, поговорю с ней и о тебе.

— Премного благодарен, госпожа графиня, — смиренно произнес Аристид,

— коли вы за это дело взялись, у меня на душе полегче стало. С вами известно как дела идут: под барабанный бой — и вперед, не будь я Дырявый Живот!

Он заговорщически подмигнул ей. Его фамильярность по отношению к герцогине де Модрибур покоробила Анжелику, но надо было помнить, кто стоит перед ней: выходец из простонародья, член берегового братства, без чести и совести, без Бога в душе и родной души на земле, для которого правила приличия навсегда останутся тайной за семью печатями.

Кроткая Мария сказала, что герцогиня де Модрибур предается молитве. Но едва заслышав голос Анжелики, та вышла из закутка, где молилась.

— Я принесла вашу одежду, кроме верхнего платья, — сообщила Анжелика.

Амбруазина задержала взгляд на желтой юбке, на красном лифе, вздрогнула и движением руки оттолкнула их.

— Нет, нет, это невозможно!.. Я предпочитаю ходить в этом черном платье. Пожалуйста, оставьте его мне. Я ношу траур по этому кораблю и по тем несчастным, что погибли столь злополучно и без покаяния!.. Воспоминания о той ужасной ночи беспрестанно преследуют меня. Я задаю себе вопрос: какой знак послал нам Господь этим кораблекрушением, что промысел божий уготовил нам… Сегодня 22 июля, мы должны были быть уже в Квебеке, и я могла бы наконец обрести мир, молясь в келье. Некогда меня очень влекло к монахиням ордена феянтинов, ибо устав их суров; я удалилась к ним в монастырь, когда овдовела. Они сродни урсулинкам. Я чувствую, что мне будет там покойно. Этот орден мне ближе всех остальных, они наставляют паству в беседах, более других созвучных тем, которые Господь вел с уверовавшими на земле нашей грешной. Почему.., о, почему не привел он меня в сие тихое пристанище, но забросил на эти дикие, мрачные берега?

Она казалась растерянной, словно ребенок, и огромные глаза ее устремлялись тревожно и вопрошающе то на Анжелику, то на видневшиеся через приоткрытую дверь нестерпимо голубой горизонт и испещренное белыми бурунами море.

Внутри этого деревенского, скудно обставленного дома было жарко. В глинобитном полу кое-где попадалась крупная галька. Поселенцы в Америке, в своем стремлении построить жизнь заново на новой земле, уже притерпелись к этой убогости, но вся ее неуместность и жестокость вдруг проступила рядом с этими двумя женщинами. Наследницы знатных древних родов, с их аристократической красотой, самим рождением, казалось, предназначенные для того» чтобы блистать, в роскошных туалетах при королевском дворе, среди всеобщего поклонения, осыпаемые почестями и драгоценностями, — встретились здесь…

Действительно, любой беспристрастный наблюдатель бы подивиться безумию взбалмошной судьбы, решившие забавы ради, соединить их в этом заброшенном краю, каждый прожитый миг требовал от человека нечеловеческих усилий и все-таки не приносил уверенности в том, ч удастся дожить до завтра.

Амбруазина де Модрибур с ее восприимчивой натурой и глубиной души прониклась этим подспудным ощущением; ее беспокойство и подавленность были столь велики, что на какой-то миг они передались и Анжелике. Но у графини де Пейрак был свой магнит, своя точка притяжения — присутствие человека, с которым она связала свою жизнь, это стало ее пристанищем и ее надеждой. Уже очень давно для нее не существовало вопроса — а не лучше ли ей было бы остаться в Европе.

Однако она могла понять смятение молодой женщины, подавленной бременем своей ответственности, оказавшейся здесь без надежной опоры, без привычной ей религиозной среды.

Анжелика положила одежду на один из тюфяков, набитых сухими водорослями, — они лежали вдоль стен и предназначались для королевских невест.

— Не тревожьтесь, — сказала она, — и не размышляйте слишком много о том, чего вам здесь не хватает. Скоро вы уже будете в Квебеке, у урсулинок.

— Ах, если бы я только могла слушать мессу…

— Пожалуйста, уже завтра утром! Морем к нам занесло целый сонм священников.

— Я так давно, уже несколько недель, не слушала мессу. Я всегда обретаю в ней утешение.

— Разве у вас на борту не было капеллана? — поинтересовалась Анжелика.

Рассуждение герцогини о людях, умерших без причастия, напомнило ей, что среди трупов, выброшенных морем на берег, не было ни одного в сутане или в монашеской рясе.

По зрелом размышлении, для корабля, снаряженного с религиозной миссией под попечительством человека столь набожного, как госпожа де Модрибур, это казалось довольно странным.

— Был, — ответила герцогиня глухо, — у нас был преподобный отец Кентен. Ораторианец, которого мне порекомендовал мой духовник. Пылкая душа, жаждавшая посвятить себя спасению дикарей. Посудите же, какое проклятие висело над нашим путешествием: несчастный утонул неподалеку от Новой Земли! Стоял густой туман. Мы столкнулись с огромной льдиной. Весь экипаж кричал: «Боже, сохрани нас, мы погибли!» Я своими глазами видела эту ужасную льдину. Она была так близко к нам, что мы слышали ее треск. Туман помешал нам увидеть ее вершину…

Казалось, Амбруазина вот-вот потеряет сознание. Анжелика придвинула к себе скамейку, села и знаком пригласила сесть герцогиню.

— А отец Кентен? — спросила она.

— Он исчез как раз в тот день. Никому не ведомо, что произошло. Я до сих пор вижу эту чудовищную льдину, вижу, как она проплывает мимо, чувствую ее ледяное, смертельное дыхание. По-моему, там собирались дьяволы, они-то и направили ее против нас…

Анжелика подумала, что «благодетельница» женщина, конечно, ученая, набожная и богатая, но слишком впечатлительная для подобных путешествий, всегда исполненных тягот и опасностей. Ее духовник дал ей дурной совет, или же он по ошибке почитал ее Жанной Манс либо Маргаритой Бургуа — эти отважные женщины были знамениты во французской Канаде, и на их счету было уже не одно странствие через океан. Но скорее всего, этот иезуит — а он наверняка был иезуитом — захотел использовать на благо миссий в Новой Франции, опекаемых Орденом, мистическую экзальтацию несчастной, хотя и слишком богатой молодой вдовы.

В сердце Анжелики зародилась жалость, и она упрекнула себя за раздражение, испытанное ею, когда герцогиня читала лекцию о приливах и лунном притяжении.

Амбруазина сидела в своем черном платье, сцепив руки на коленях, и перед ее взором, казалось, проносились какие-то скорбные видения; пышные черные волосы, обрамляющие тонкое, словно из хрупкого фарфора, лицо, делали ее как никогда похожей на сироту-инфанту.

Анжелика стала лучше понимать, сколь велико одиночество, окружающее эту женщину. Но как помочь ей, если жила она в особом мире, ею самой для себя созданном?

— Где вы сели на корабль?

— В Дьепе. Когда мы выходили из Ла-Манша, была опасность, что нас захватят испанцы или дюнкеркцы. Я и не знала, что моря так ненадежны…

Она спохватилась, тряхнула головой, ее бледное лицо озарила улыбка.

— Должно быть, я кажусь вам смешной.., оттого, что я так всего пугаюсь, словно ребенок?.. Вы прошли через такие превратности судьбы и все же излучаете безмятежность и радость, в вас столько силы, хотя вы не раз смотрели в лицо смерти.

— Откуда вы знаете?..

— Я чувствую… Разумеется, я слышала, что о вас говорили в Париже этой зимой, накануне моего отъезда. Упоминалось имя господина де Пейрака, дворянина, искателя приключений, чьи действия угрожают поселениям в Новой Франции. Говорили, что осенью он привез туда целую колонию гугенотов и красивейшую женщину — может быть, свою супругу? Этого никто не мог сказать определенно. А может быть, вы и не жена ему? Но какое мне до того дело!.. Я никогда не забуду впечатление, которое я испытала, завидев вас на берегу, такую красивую и умиротворяющую, среди стольких незнакомых и свирепых лиц… И еще у меня возникло тогда чувство, что вы женщина, не похожая на других…

Она добавила задумчиво:

— Он тоже не похож…

— Он?..

— Ваш супруг, граф де Пейрак.

— Конечно, не похож, — с улыбкой сказала Анжелика. — За это я его и люблю!

Она попыталась придумать, каким окольным путем завести с Амбруазиной разговор о королевских невестах.

— Так значит, сударыня, невзирая на обстоятельства, при которых вы появились в Голдсборо, наши края произвели на вас скорее благоприятное впечатление?

Герцогиня вздрогнула и настороженно взглянула на Анжелику. Тревожно, с дрожью в голосе, она спросила:

— Так значит, вы не хотите звать меня Амбруазиной? Эта просьба поразила Анжелику.

— Если вам так хочется.

— А вам — нет?

— Достаточно ли мы знаем друг друга?

— Можно почувствовать некое родство с первой же встречи.

Герцогиня де Модрибур дрожала всем телом и была, судя по всему, глубоко потрясена.

Она отвела взор и вновь устремила его сквозь открытую дверь на морской горизонт, словно в нем заключалась ее единственная надежда.

— Голдсборо? — прошептала она наконец. — Нет! Я не люблю эти места. Я ощущаю здесь страсти, чуждые мне, и помимо моей воли, с тех пор, как я здесь, душу мою смущают отчаяние и сомнение. И страх — страх узнать, что жизнь моя, прежде чем меня забросило сюда, устремилась на гибельную стезю.

Предчувствия, возможно, не обманули ее. Теперь, когда молодая вдова оставила привычную ей искусственную атмосферу и очутилась на холодном пронзительном ветру Голдсборо, не начала ли она прозревать другую жизнь, которую она могла бы прожить — более человечную, более счастливую?

Анжелике претил этот спор, ей не хотелось в него углубляться. Личность герцогини де Модрибур была слишком чужда ей, хотя она и могла понять, что же терзает Амбруазину, что изломало ее, сделало несколько странной.

Однако, если графиня де Пейрак и испытывала жалость, она не чувствовала себя способной давать советы этой страдающей душе, ибо понимала, что Амбруазине следовало скорее оставаться в пахнущем ладаном полумраке исповедален Сен-Сюльпис, нежели устремляться к суровым, первозданным берегам Америки.

Конечно, день, чтобы поговорить с герцогиней о сюжете столь низменном, как замужество королевских невест, был выбран неудачно, но все же следовало что-то решать — люди Колена, опасаясь потерять своих «нареченных», начинали терять терпение.

— Подумали ли вы над предложениями, которые мой муж изложил вам вчера вечером? — спросила графиня.

На сей раз Амбруазина де Модрибур устремила на нее взгляд, исполненный ужаса. Лицо ее стало мертвенно-бледным.

— Что вы хотите сказать? — запинаясь, пробормотала она.

Анжелика вооружилась терпением.

— Он ведь беседовал с вами о планах некоторых из ваших девушек — они хотят обосноваться здесь, обвенчавшись, как добрые и истинные католички, с нашими поселенцами.

— Ах, так дело в этом? — произнесла Амбруазина вслух.

— Простите меня… Я опасалась… Я подумала, что речь идет о другом…

Она провела рукой по лбу, потом опустила ее на грудь, словно для того, чтобы успокоить биение своего сердца. Наконец, сомкнув ладони, она закрыла глаза и на минуту погрузилась в молитву.

Когда она вновь взглянула на Анжелику, в ее взгляде опять читалась уверенность, и голос был тверд:

— Несколько девушек, действительно, открылись мне в своих чувствах, которые испытывают они к тем мужчинам, что дали во время кораблекрушения зарок принадлежать им. Я не придала этому никакого значения. Что за безумные выдумки? Пустить корни в поселении еретиков?

— Тут немало католиков.., среди нас… Герцогиня решительным жестом прервала ее.

— Эти католики согласны жить бок о бок с явными гугенотами и даже действуют с ними заодно. Это, на мой взгляд, не очень ревностные католики или даже в будущем — еретики. Я не могу доверить души моих девушек подобным личностям.

Анжелика вспомнила размышления Виль д'Авре и его слова: «У всего этого нет будущего». Он не был ни глупым, ни пустым человеком, каким хотел казаться. Сказанное герцогиней в который раз подтверждало силу мистических преград, которые разделяли человеческие существа, обрекая их во имя господа на постоянные войны и вражду, закрывая перед народами путь к процветанию, к существованию не столь варварскому. Значит, не настало еще время примирения? И все же она воззвала к голосу разума и рассудка.

— Не являют ли в наш век все государства, в том числе и Франция, подобную же картину? Католики и протестанты живут бок о бок, внутри одних и тех же границ, сплачиваясь ради процветания страны.

— Прискорбная картина пагубного компромисса. При мысли об этом я словно вижу кровоточащие раны Господа нашего на кресте, и боль пронзает меня — ведь Он умер, дабы сохранилось слово Его, дабы не извращалось слово Его!.. А сегодня ересь проникает повсюду!.. Неужели это не причиняет вам страданий? — обратилась она к Анжелике, недоуменно глядя на нее.

Анжелика перевела разговор в другое русло.

— Не следует без конца подвергать сомнению то, что лица, гораздо более важные, чем мы, уже определили своею властью. Например, что до Франции, то разве король Генрих IV не решил раз и навсегда, что все французские католики и протестанты равны перед нацией? Он воплотил свои решения в Нантском эдикте, и это пошло на благо королевству.

— Вот именно, — подхватила герцогиня с улыбкой, — я вижу? вы не все знаете, дорогая. Речь идет о том, что король отменит Нантский эдикт Анжелика была потрясена.

— Но это невозможно! — воскликнула она. — Король не может отменить это соглашение, которое его предок торжественно заключил перед всеми французами от имени своих наследников и преемников. Во всей истории народов не было такого бесчестья!..

Она уже видела, как катастрофа обрушивается на Францию. Если Нантский эдикт будет отменен, французские гугеноты потеряют всякую свободу и право богослужения в городах. Они не смогут жениться законным образом, их дети будут считаться незаконнорожденными, их подписи не будут действительны, и у них не останется иного выхода, нежели обратиться в католичество или бежать из страны…

Но в сущности, разве Нантский эдикт уже давным-давно не потерял силу? Разве он не перестал применяться? Ей ли не знать этого!

Она жила в Америке новой, свободной жизнью и стала понемногу забывать мрачные преследования, которым она подвергалась вместе с гугенотами в Ла-Рошели.

Однако ее цельная натура взбунтовалась против бессовестного обмана, затрагивающего судьбу народов.

— Нет, это невозможно, — повторила она, резко подымаясь, — это значило бы, что все порывы людей к благу разбиваются о произвол королей…

— Вы говорите, как античный трибун, — заметила с иронией госпожа де Модрибур.

— А вы как ханжа из Общества Святого причастия, — бросила ей Анжелика, направляясь к двери. Герцогиня стремительно настигла ее.

— О, простите меня, дорогая, обожаемая, — молила она прерывающимся голосом, — не знаю, что со мною сталось, я вела разговор с вами в таком тоне.., с вами, с той, кто олицетворяет милосердие. Простите меня! Вы сокрушаете во мне какую-то твердыню, которая помогала мне жить, и потому временами.., я начинаю вас ненавидеть! И завидовать вам… В вас столько жизни, вы такая настоящая! Ах, как мне хочется, чтобы вы оказались не правы… И все-таки, боюсь, вы будете правы. Но простите меня… Здесь вдруг обнаружились моя слабость и ненадежность, и это мучает меня…

Она вцепилась в плечи Анжелики, стремясь удержать ее, а глаза ее пытались поймать взгляд графини.

Ее золотые зрачки вспыхнули невыразимой радостью, когда, подобные разбушевавшемуся, яростному морю, зеленые, потемневшие глаза Анжелики встретились наконец с ее взглядом.

— Услышьте же мое раскаяние, — прошептала она. — Простите меня… Я.., я немного похожа на вас, я привыкла, чтобы мне повиновались или же чтобы меня понимали.., по крайней мере, чтобы меня выслушивали. Я знаю, что мне нужно бороться с моей гордыней, но я не хочу, чтобы между нами стояла хоть какая-то тень, несмотря на все различия между нами… Не знаю, каким загадочным образом вы обрели над моим сердцем огромную власть, а оно не так просто уступает чьим-то чарам…

Казалось, из глубины прекрасных глаз герцогини звало на помощь напуганное существо. От этого впечатления, промелькнувшего в сознании Анжелики, ее раздражение улетучилось. Она не могла сердиться на Амбруазину де Модрибур за то, что ее жизненные правила списаны с упрощенных религиозных предписаний, вдолбленных ей с самого детства: все, что не с Богом и не с его Церковью, то против Бога.

Однако она догадывалась: научные познания герцогини, столь редкие для женщины того времени, позволяли надеяться, что Амбруазина сможет прийти к более широкому пониманию жизни. Герцогиня обняла Анжелику, пылко сжала ее руки.

— Пожалуйста, давайте помиримся. И давайте отныне постараемся излагать друг другу наши точки зрения, не ссорясь и не теряя терпения. По-моему, мы обе чуть что «кипятимся», как и все французы вообще и выходцы из Пуату в частности, не правда ли?..

Ее улыбка взывала о сочувствии. Амбруазина была почти одного роста с Анжеликой, но из-за своей хрупкости (которая столь бросалась в глаза, что временами приходилось даже опасаться, как бы герцогиня не потеряла сознание) она выглядела невысокой. В минуты подобной слабости герцогиня излучала какое-то особое обаяние, и Анжелика решила, что сейчас было бы неуместно упорствовать.

— Хорошо, — сказала она, улыбнувшись в ответ, — я признаю, что, обсуждая Нантский эдикт, мы слишком увлеклись, споря вокруг этой жгучей темы; к тому же, в конечном счете, она нас более не касается. Ведь мы обе

— и вы, и я — живем отныне в Америке.

— Да, и это принуждает обратиться и к другим жизненным укладам, быть может, исповедовать не столь строгие принципы. Я попробую!

Они вновь сели, и госпожа де Модрибур поинтересовалась подробностями намечающихся браков.

Анжелика постаралась, ничего не преувеличивая, описать положение Голдсборо и связанных с ним поселений в том деликатном «дуэте», который Новая Франция и Новая Англия исполняли в северной части американского континента. Счастье еще, что последние десятилетия в эту ситуацию больше не вмешивались испанцы — англичанин Дрейк их образумил. А когда-то они были совершенно убеждены, что вместе с португальцами смогут поделить между собой весь американский континент, повинуясь лишь указаниям папы римского.

Она описала положение Французского залива, чьи границы подходили ближе к англичанам (которым, по Бредскому договору, он отошел), чем к французам, под чьим влиянием он находился благодаря жителям тех колоний и поселений, что здесь еще оставались у Франции. Впрочем, этот край был слишком заброшен и удален от обеих держав, чтобы им можно было управлять из такой дали. Кроме того, независимый ухе в силу своего географического положения залив, открытый в никогда не замерзающий, полный сказочных богатств океан, мог рассчитывать на кипучую торговую деятельность, если только местное население сможет объединиться, создать свои законы и жить по ним.

Как только речь заходила о коммерческих предприятиях, герцогиня де Модрибур становилась очень внимательна, и ее поведение более не зависело от мистических понятий — возвышенных, но слишком оторванных от земли.

Это роднило их обеих. Они понимали друг друга с полуслова и могли играть в открытую.

Молодая вдова оказалась весьма искушенной в этой области и была в курсе всех тайн и превратностей коммерции в колониях — и французских, и английских. Она знала, что означают те или иные цифры, а также весьма здраво судила о том, что нужно требовать от предприятия в самом начале, чтобы оно не стало убыточным.

Как и все французы, обращающие свои взоры к колонии, она чрезвычайно интересовалась пушниной. Анжелика подтвердила то, что герцогиня, по-видимому, и без того знала: самая оживленная торговля велась с дикарями, живущими на реках Пентагует и Святого Иоанна. Первые поставляли шкуры лосей и медведей, вторые — бобров и выдр. В обычный год лосиные шкуры с реки Святого Иоанна доходили до трех тысяч, а с реки Пентагует — шли вдвое дороже.

— Так вот почему барон де Сен-Кастин так богат, — мечтательно промолвила герцогиня. — В общем, Голдсборо мог бы стать свободным портом?

Анжелика не стала уточнять, что он уже был им. Следовало оставить герцогине время взвесить все «за» и «против» между верностью французскому королю, что неразрывной нитью было связано со спасением ее души, и ее финансовыми интересами. Вероятно, Амбруазина всегда умело вела свой корабль в этом направлении, но тут она оказалась перед дилеммой.

— После того, что я услышала от вас и что увидела здесь, я начинаю понимать, что независимость Америки, конечно же, коренится в независимости тех, кто желает ее процветания, а не в повелениях, поступающих издалека. Мои девушки могли бы, конечно, обустроиться здесь к своей выгоде. Но богатство еще не все на этой земле…

Она тяжело вздохнула.

— Ах! Как я хотела бы побеседовать с монахами из Общества Иисуса, дабы выслушать их наставления. Они обладают какой-то особой благодатью в просвещении душ и мыслят гораздо шире, чем вам представляется. Ими движет лишь одна священная цель, но если она может сочетаться с надежной материальной основой, они всегда это приветствуют. Иезуит увидел бы здесь, наверное, возможность свести на нет влияние англичан и гугенотов в ваших краях. Вера моих девушек крепка, они сумеют передать ее, своим мужьям и удержать на здешних берегах власть настоящей религии. Что вы об этом думаете?

— Ну что ж, такой взгляд на вещи возможен, — Анжелика с трудом удержалась от улыбки. — И уж во всяком случае это лучше, чем искоренять ересь только насилием.

Она подумала: должно быть, и сами иезуиты встают подчас в тупик перед герцогиней де Модрибур, внешне столь безобидной и покорной богомолкой. Она, по-видимому, умеет их побивать их же собственным оружием, когда дело доходит до велеречивых рассуждений. Этим, наверное, и объяснялись ее влияние и репутация в теологических кругах. Но «благодетельница» отнеслась тем не менее весьма сдержанно к возможности отвлечь ее девушек от миссии, ради которой она везла их сюда.

— Я дала обет Деве Марии помочь в наставлении жителей Новой. Франции,

— сказала она упрямо, — и боюсь, дав себя увлечь теми выгодами, что вы мне здесь изложили, я не выполню этой священной для меня клятвы.

— Ничто не мешает вам отвезти в Квебек тех молодых женщин, кто не пожелает остаться здесь. А другие, нашедшие свое счастье, за которым они отправились в Новый Свет, станут залогом союза с нашими соотечественниками на Севере. Мы стремимся лишь к согласию…

Они вели беседу до тех пор, пока вечерний мрак не окутал весь дом. В сумраке начали жужжать комары и мошкара, и Амбруазина, провожая Анжелику до порога, пожаловалась на мучения, которые она испытывает от них с наступлением сумерек.

— Я нарву вам немного мелиссы в саду у Абигель, — обещала ей Анжелика. — Сгорая, ее листочки источают изумительный запах, к тому же он обладает способностью отпугивать наших вечных мучителей.

— Стало быть, правы миссионеры — они говорят, что мошкара здесь — единственная казнь египетская, против которой хоть немного помогает дым. Заранее благодарю вас за мелиссу.

И словно повинуясь внезапному порыву, герцогиня добавила:

— Ведь ваша подруга вот-вот родит?

— Да, это правда. Я полагаю, что не пройдет и недели, как в нашей колонии появится еще один человечек.

Взгляд герцогини устремился к усеянному островами заливу, обагрившемуся пламенем заката. Его отблеск оживлял ее бледное лицо, а глаза, казалось, сияли еще ярче.

— Не знаю почему, но у меня появилось предчувствие, что эта молодая женщина умрет в родах, — сказала она глухо.

— Что вы говорите? — закричала Анжелика. — Вы сошли с ума!

Словно отзываясь на слова герцогини, неясные страхи, терзавшие ее, внезапно обрели четкость. Да! Она не хотела признаваться в этом даже себе самой, но и она тоже боялась за Абигель. Анжелика почувствовала, как что-то оборвалось в ней.

— Мне не следовало говорить вам этого, — ужаснулась Амбруазина, увидев, что графиня де Пейрак смертельно побледнела. — Решительно, я все время делаю вам больно. Не слушайте меня! Иногда слова вылетают у меня сами собой. Подруги в монастыре обвиняли меня в том, что я — прорицательница и предсказываю будущее. Но дело не только в этом. Видите ли, я размышляла о нелегкой будущности, ожидающей моих девушек здесь, в этой глуши, где нет никакой помощи — ведь и им когда-нибудь придется произвести ребенка на свет божий — и ужас объял меня.

Анжелика сделала над собой усилие, чтобы успокоиться.

— Не бойтесь ничего. Вскоре в Голдсборо будет аптечная лавка более изобильная и врачи более ученые, чем в Квебеке. Что до Абигель…

Анжелика выпрямилась и словно стала выше ростом в своем стремлении сразиться с судьбой. Ее светло-золотистые волосы блестели на солнце.

— Я буду с ней, я, ее подруга. Я буду ухаживать за ней — и обещаю вам, она не умрет!

Назад | Наверх | Вперед

Оглавление
Анжелика Анжелика. Часть 1. Маркиза ангелов Анжелика. Часть 2. Тулузская свадьба Анжелика. Часть 3. В галереях Лувра Анжелика. Часть 4. Костер на гревской площади Путь в Версаль Путь в Версаль. Часть 1. Двор чудес Путь в Версаль. Часть 2. Таверна 'Красная маска' Путь в Версаль. Часть 3. Дамы аристократического квартала Дю Марэ Анжелика и король Анжелика и король. Часть 1. Королевский двор Анжелика и король. Часть 2. Филипп Анжелика и король. Часть 3. Король Анжелика и король. Часть 4. Борьба Неукротимая Анжелика Неукротимая Анжелика. Часть 1. Отъезд Неукротимая Анжелика. Часть 2. Кандия Неукротимая Анжелика. Часть 3. Верховный евнух Неукротимая Анжелика. Часть 4. Побег Бунтующая Анжелика Бунтующая Анжелика. Часть 1. Потаенный огонь Бунтующая Анжелика. Часть 2. Онорина Бунтующая Анжелика. Часть 3. Протестанты Ла-рошели Анжелика и её любовь Анжелика и её любовь. Часть 1. Путешествие Анжелика и её любовь. Часть 2. Мятеж Анжелика и её любовь. Часть 3. Страна радуг Анжелика в Новом Свете Анжелика в Новом Свете. Часть 1. Первые дни Анжелика в Новом Свете. Часть 2. Ирокезы Анжелика в Новом Свете. Часть 3. Вапассу Анжелика в Новом Свете. Часть 4. Угроза Анжелика в Новом Свете. Часть 5. Весна Искушение Анжелики Искушение Анжелики. Часть 1. Фактория голландца Искушение Анжелики. Часть 2. Английская деревня Искушение Анжелики. Часть 3. Пиратский корабль Искушение Анжелики. Часть 4. Лодка Джека Мэуина Искушение Анжелики. Часть 5. Золотая Борода терпит поражение Анжелика и Дьяволица Анжелика и Дьяволица. Часть 1. Голдсборо или первые ростки Анжелика и Дьяволица. Часть 2. Голдсборо или ложь Анжелика и Дьяволица. Часть 3. Порт-Руаяль или страдострастие Анжелика и Дьяволица. Часть 4. В глубине французского залива Анжелика и Дьяволица. Часть 5. Преступления в заливе святого Лаврентия Анжелика и заговор теней Анжелика и заговор теней. Часть 1. Покушение Анжелика и заговор теней. Часть 2. Вверх по течению Анжелика и заговор теней. Часть 3. Тадуссак Анжелика и заговор теней. Часть 4. Посланник короля Анжелика и заговор теней. Часть 5. Вино Анжелика и заговор теней. Часть 6. Приезды и отъезды Анжелика в Квебеке Анжелика в Квебеке. Часть 1. Прибытие Анжелика в Квебеке. Часть 2. Ночь в Квебеке Анжелика в Квебеке. Часть 3. Дом маркиза Де Виль Д'аврэя Анжелика в Квебеке. Часть 4. Монастырь Урсулинок Анжелика в Квебеке. Часть 5. Бал в день Богоявления Анжелика в Квебеке. Часть 6. Блины на сретение Анжелика в Квебеке. Часть 7. Сад губернатора Анжелика в Квебеке. Часть 8. Водопады монморанси Анжелика в Квебеке. Часть 9. Прогулка к берришонам Анжелика в Квебеке. Часть 10. Посланник со Святого Лаврентия Анжелика в Квебеке. Часть 11. Казнь ирокеза Анжелика в Квебеке. Часть 12. Письмо короля Дорога надежды Дорога надежды. Часть 1. Салемское чудо Дорога надежды. Часть 2. Черный монах в Новой Англии Дорога надежды. Часть 3. Возвращение на 'Радуге' Дорога надежды. Часть 4. Пребывание в Голдсборо Дорога надежды. Часть 5. Счастье Дорога надежды. Часть 6. Путешествие в Монреаль Дорога надежды. Часть 7. На реке Триумф Анжелики Триумф Анжелики. Часть 1. Щепетильность, сомнения и муки Шевалье Триумф Анжелики. Часть 2. Меж двух миров Триумф Анжелики. Часть 3. Чтение третьего семистишия Триумф Анжелики. Часть 4. Крепость сердца Триумф Анжелики. Часть 5. Флоримон в Париже Триумф Анжелики. Часть 6. Кантор в Версале Триумф Анжелики. Часть 7. Онорина в Монреале Триумф Анжелики. Часть 8. Дурак и золотой пояс Триумф Анжелики. Часть 9. Дьявольский ветер Триумф Анжелики. Часть 10. Одиссея Онорины Триумф Анжелики. Часть 11. Огни осени Триумф Анжелики. Часть 12. Путешествие архангела Триумф Анжелики. Часть 13. Белая пустыня Триумф Анжелики. Часть 14. Плот одиночества Триумф Анжелики. Часть 15. Дыхание Оранды Триумф Анжелики. Часть 16. Исповедь Триумф Анжелики. Часть 17. Конец зимы Триумф Анжелики. Часть 18. Прибытие Кантора и Онорины в Вапассу